Хрупкий груз

Багрово-красные наклейки «Осторожно, хрупкий груз», выданные пассажирам в Барахасе, при приземлении самолета в Домодедово были аккуратно содраны чьей-то заботливой рукой. Рука та, безусловно, принадлежала филантропу: раз нет наклеек, то и не придется рабочим аэропорта морозным московским утром таскать ломкий скарб вручную, запускать специальный лифт и открывать дополнительный пункт выдачи. 

 

Здравствуй, Родина! 

 

Однако речь не о «кр.пр. режиме» и – на контрасте с ним – о Европе, подобной раю, кои всхлипы многим приходилось слышать от офисных хомячков (как правило, не выезжавших западнее Варны или Ларнаки). Рай в Европе если и существует, то в Андорре, но никак не в Испании или, если брать уже, в Барахасе: по степени удобства он зримо проигрывает тому же Домодедово и до сих пор заставляет выезжающих разуваться на досмотре. 

 

Просто случай с наклейками очень показательный. И для Испании, и для России. 

 

Как и Россия, Испания все еще на пути к мещанскому счастью. Даже беглого сравнения с близкой по духу, но гораздо более благоустроенной Францией достаточно, чтобы это понять. Еще не получили столь широкого распространения английский язык и автоматизация мелкого труда, когда за бензин на заправках расплачиваешься по карточке, не вставая с кресла, или берешь номер в отеле, не беспокоя консьержа. Еще в ходу вредные, но столь приятные привычки вроде трех-, а то и четырехчасовой сиесты в магазинах (и зимой тоже), курения в кафе вне зависимости от статуса зала («вообще-то нельзя, но если очень хочется, то можно») или швыряния мусора на пол этих самых кафе (то древняя испанская традиция). 

 

Как и в России, в Испании не так уж давно рухнул диктаторский режим, замкнувший экономику страны на себя саму, как и в России, уже пройдены несколько взлетов и падений нового времени с инфляцией и массовой безработицей. Под грузом проблем страна продолжает модернизироваться, но тяжело, через «не могу», вопреки желанию многих жить «по-старому», спокойно. 

 

«Трудно, очень трудно здесь, – жалуется тетя Наташа, уроженка Львова, жена гражданина Испании и мать её гражданки. – Кризис сильно ударил, работы нет, все отнимают мигранты» (в Испании это, в первую очередь, не арабы, а латиноамериканцы, они же составляют костяк преступных групп). 

 

По её словам, из Украины она, врач по образованию, уехала тогда, когда «совсем невозможно стало, даже гуманитарную помощь чиновники распродавали». Теперь вот живет в Аларконе и с непривычной для Испании энергией кует себе достаток. Их с мужем дом – чуть-чуть кафе, чуть-чуть магазин, чуть-чуть сувенирная лавка, чуть-чуть кабинет массажиста. Когда над дверью звенит колокольчик, тетя Наташа, игнорируя как сиесту, так и ночное, глухо нерабочее в Испании время, спускается со второго этажа или поднимается из кухни. Консультация врача, свежие сэндвичи или поздний ужин – всё, чем богаты, был бы клиент. 

 

Клиентов в Аларконе мало. На всю деревню, центр которой – древний католический храм и замок средневекового феодала, ныне превращенный в спа-отель, всего полтораста жителей. По десятку мощеных улочек, окруженных безлюдными горами и апельсиновыми деревьями, бродят лишь старики и вдовы. Иногда останавливаются, провожая взглядом случайного туриста, а то и прямо спрашивая – откуда? Узнав, что из России, расцветают: помнят тут и Интердом, принимавший сирот в годы гражданской, и то, что никогда с нами не воевали (попытка самодура Павла I затеять подобную кампанию, как известно, понимания у испанцев не нашла – как воевать, если живем на разных концах континента?). «Голубая дивизия», наверное, не в счет. 

 

«Люди здесь хорошие, – подтверждает тетя Наташа, заворачивая подарочные бутерброды «на дорожку». – Осторожнее в горах, мальчики. И извините, что по-русски плохо говорю. Отучилась. Муж русского не знает, с единственной тут подругой все больше по-украински, с гостями – по-английски». 

 

Не знает русского и испанский любовник Светланы, к которому эта хабаровчанка улетела год назад, оставив мать и двухлетнего сына. Общаются по электронному переводчику, но испанцу этого довольно – любит, лелеет, водит по ночным клубам, содержит на зарплату диспетчера в аэропорту Пальма-де-Майорка. Добр до такой степени, что разрешил перевезти будущих тещу и пасынка к себе (его, к слову, можно понять, – местные женщины к числу красот Испании явно не относятся). 

 

Теперь Светлана летит домой, за своими. Виза жестоко просрочена, но добрый испанец на паспортном контроле, поворчав немного, все-таки стукнул печатью и посоветовал сменить загранпаспорт. «Странные они, эти испанцы, – констатирует Светлана. – На наших похожи – ленивые и душевные. Но страстные очень и пугливые. Подростков боятся. И этих еще… се-по-ро-тистов? Радовались бы, не чеченцы же у них». 

 

Действительно, не совсем чеченцы. Побежденный сепаратизм в Каталонии имеет сувенирный («истинным» флагом со звездой и магнитиком с надписью «Libertad» может обзавестись любой желающий) или, в крайнем случае, слегка быдловатый характер (так, на колонне Музея национальных искусств некто черной краской провозгласил, что «Каталония – не Испания»). 

 

Другое дело – Страна басков. Она и впрямь пугает – и подростками, и сепаратизмом, и своим реликтовым языком (осознать, что «комуняк» – это «туалет», проблемно, хотя и радостно). Вычурный, смахивающий на декорации игры в стиле дизель-панк, пестрящий митингами «за свободу политзаключенных» Бильбао похож на что угодно, включая Питер, но не на Испанию. На его улицах – толпы столь страшных в глазах испанцев тинейджеров и стайки детей. Баски все-таки нашли ключ от двери за нарисованным котелком: в отличие от остальной Испании, здесь рожают охотно и много. А в номера отелей запрещают селиться по трое, видимо, чтобы никто не отвлекал парочки от реализации национальной стратегии. 

 

Каталанцы до такого не додумались, ходя подростков в их среде тоже больше, чем в кастильской. В пригородах Барселоны по ночам слышен дружный смех, в воздухе висят запахи гашиша, звуки поцелуев и предчувствие бузы. Тамошняя молодежь – сплошь левая, некоторые считают фашистом даже социалиста Сапатеро, который и геям в католической стране разрешил жениться (благодарные геи, в отличие от «коллег» из Нидерландов, Бельгии и Германии, в свою очередь, стараются себя не особо проявлять, хотя фигурки на свадебный торт «мальчик плюс мальчик» продаются довольно широко). Все как один – за независимость родной Каталонии или Басконии. Богатая, словом, среда для вербовки активистов ЭТА. 

 

Многие из этих проблем Россия вкупе с национальными окраинами прошла и продолжает проходить, не подозревая даже, как напоминает Испанию, опередившую её на несколько десятилетий, но тоже догоняющую – уже Францию, Германию, Британию. Как и отставания, преимущества лучше всего видны в мелочах. На улицах много бомжей и нищих, но спят они, укрывшись дорогими одеялами и помывшись в социальных душевых. Мадрид, похожий на Москву больше, чем любая другая столица ЕС, неприятно верещит перекрестками, гремит отбойными молотками и утопает в строительном мусоре, но верещат на перекрестках не автомобильные клаксоны, а светофоры для слепых, строят же там не торговые центры, а развязки и подземные парковки. 

 

С огромным трудом, под давлением сверху и вопреки сопротивлению и пофигизму низов Испания делает себя более удобной, отвечающей вызовам времени. Закупает автоматику, зубрит английский, отказывается от сиесты, строит платные дороги, муштрует полицейских, придумывает все новые послабления для частников, всеми правдами и неправдами заманивает туристов, рассыпает по горам лук, чтобы скоту было на чем пастись зимой. Наконец, вводит в широкое употребление наклейки «Осторожно, хрупкий груз». 

 

На вопросы возмущенных пассажиров рейса Мадрид-Москва сотрудники аэропорта недоуменно разводили руками, уточняя, что жалобы примут только в том случае, если действительно что-нибудь разбилось. Никто, конечно, не стал распаковываться, проверять, писать бумаги. Чертыхнувшись и плюнув, люди рассасывались по вечно работающей (зачастую, на холостых оборотах) Москве. 

 

Говорят, испанцы в подобных ситуациях стали официально жаловаться лет пятнадцать назад.