Пошлости враг

То, что Антон Павлович Чехов – «враг пошлости», мы знаем еще со школы. Мало кому эта характеристика писателя помогла – на экзаменах о пошлости спрашивают редко – но она, казалось бы, сама по себе все прекрасно объясняет.

 

Хорошо быть «врагом пошлости», больше ничего и добавлять не нужно. Ведь все мы, признаемся себе откровенно, тоже пошлость не долюбливаем. 

 

Пишем банальности в «жж» и недолюбливаем, выкладываем фотки с турецких курортов – и боремся с пошлостью, чествуем великого писателя – и выдавливаем из себя раба до полной внутренней пустоты. 

 

Нет ничего удобней, проще и комфортней, чем борьба с пошлостью, особенно, если не заниматься ничем другим. Если не быть Чеховым, который лечил, писал, помогал, строил, ездил на Сахалин. Чехов был врагом пошлости не потому, что старался показаться оригинальным и не потому, что чувствовал «стилистические разногласия» с «царской властью», которая, как и любая власть, умела лечить мигрень каторгой, а понос – рвотой. 

 

Чехова сегодня стоит читать и перечитывать, но никто всерьез не будет этим заниматься: слишком явно мы торжествуем пошлость, объясняя это торжество борьбой с нею. Так и с коррупцией, так и с дорогами, так и с образованием. Любое действие – а Чехов был несомненно человеком действующим, а не только пишущим (возможно, и романа он так и не написал потому, что для романа требуется жить в ином ритме, с иной амплитудой действия и покоя) – превращается в полную собственную противоположность.

 

Поэтому лучше не делать ничего вообще, дабы что-нибудь не сломать. 

 

Сама эта конструкция Чехова отменяет: он здесь не нужен, он тут чужой, и страдания его дяди Вани выглядят сегодня едва ли не чудачеством. Помилуй, дядя Ваня, к тебе даже налоговая не пришла, чего ты ерепенишься?

 

Торжества торжествами, юбилей юбилеем, но уж как будто из пыльного чулана вынесли Чехова, предъявили urbi et orbi и спрятали обратно, потому что никак не вяжется чеховский метод борьбы с пошлостью с нынешним мейнстримом.

 

В Чехове нет ни нарочитого эстетизма, ни нарочитой поэтической болезненности, ни нарочитой прозаической любви к жизни, ни нарочитого стремления в назначенный час «выйти на площадь». Ничего нет. Трудно с этим смириться, особенно после школьной программы, но по меркам цеха Чехов был зауряден. 

 

Он не написал роман, не попал в скандал, не сидел, не служил. Работал и писал. Но работал так и писал так, что даже вопреки всей логике повседневного существования страны, напрочь его опыт отрицающей, Чехова не возможно вычеркнуть. 

 

Если и искать с фонарем его «значение», то оно именно в этом. Чехов очень неудобен, как и всякий писатель, говорящий правду, но нет ничего важнее и полезнее этих неудобных и неуместных повествований о том, что человек таков, каким сам захотел себя сделать.