ИИ по-китайски

китаеведВладимир Нежданов

Китайские большие языковые модели всё активнее привлекают российский бизнес — не только благодаря доступности технологий, но и на фоне геополитической и технологической конкуренции США и Китая. Однако вопрос уже не сводится к тому, какая модель лучше: вместе с технологическими возможностями возникает риск новой формы зависимости — интеллектуальной.

— Китайские большие языковые модели всё заметнее входят в поле интересов российского бизнеса. Их привлекательность связана не только с ценой или доступностью технологий. За этим интересом стоит сочетание геополитических, экономических и вполне прагматичных факторов. При этом вместе с новыми возможностями возникает вопрос: не заменяем ли мы одну технологическую зависимость другой?

Прежде всего, важно понимать, что именно мы называем искусственным интеллектом. Когда мы говорим «интеллект», мы невольно предполагаем нечто схожее с человеческим рассуждением и человеческим разумом. На самом деле это лишь допущение.

Большая языковая модель, или Large Language Model, представляет собой огромную нейронную сеть с миллиардами параметров, обученную на больших массивах текстов. Она умеет понимать человеческую речь, создавать тексты и отвечать на вопросы, однако её главная задача — угадать следующее слово в тексте.

Именно поэтому китайские большие языковые модели следует рассматривать не как некий аналог человеческого разума, а как особые компьютерные программы, обученные на определённых объёмах информации. И здесь принципиальное значение имеет то, на каких данных они обучались и какие данные были доступны пользователю.

Сегодня это особенно важно на фоне комплексной конкуренции США и Китая в сфере искусственного интеллекта. Конкуренция идёт не только между готовыми моделями. Она начинается с производства чипов и доступа к ним, продолжается созданием моделей, их обучением и заканчивается вопросом доступности технологий для пользователей.

Китай при этом сталкивается с определёнными ограничениями со стороны США. У американских компаний есть доступ к более продвинутым чипам, а поставки отдельных технологий в Китай ограничиваются. В ответ Китай стремится компенсировать эти ограничения за счёт других преимуществ — делает модели дешевле, доступнее и продуктивнее и одновременно выходит с ними на международные рынки.

Для российского бизнеса это имеет особое значение.

Во-первых, существуют объективные противоречия России с Западом в целом и США в частности. Использование американских больших языковых моделей в таких условиях связано с риском того, что доступ к ним в одностороннем порядке может быть ограничен, урезан или вовсе закрыт.

Во-вторых, у России и Китая есть взаимозависимость и взаимные интересы. Китай заинтересован в российских энергоресурсах и сбыте определённых групп товаров, а Россия заинтересована в доступе к китайским высокотехнологичным решениям, в том числе к большим языковым моделям.

В-третьих, китайским разработчикам интересен российский рынок сам по себе. Использование русского языка открывает дополнительные возможности для расширения языкового массива, на котором могут обучаться модели.

Поэтому интерес российского бизнеса к китайскому ИИ — это не просто результат бизнес-продвижения. Это переплетение геополитических, геоэкономических и прагматичных интересов.

При этом говорить о том, что китайские модели сегодня однозначно лучше или хуже западных, было бы неправильно. Эта сфера развивается настолько быстро, что оценки, актуальные в начале месяца, к его концу могут уже устареть. Если ещё несколько лет назад китайские модели воспринимались как заметно менее значимые конкуренты, то сегодня отдельные из них уже находятся на передовых позициях и в ряде задач опережают американские решения.

Но развитие искусственного интеллекта упирается не только в качество алгоритмов. Есть ограничения с точки зрения железа, прежде всего памяти. На мировом рынке сохраняется высокий спрос на неё, и это становится фактором, который влияет на развитие как американского, так и китайского сегмента.

Отдельная проблема — энергия. Большая языковая модель как компьютерная программа крайне прожорлива с точки зрения энергоресурсов. Поэтому одним из ключевых направлений конкуренции становится энергоэффективность: кто сможет получить сопоставимый результат при меньших затратах ресурсов.

Здесь у Китая есть определённые преимущества, в частности в сфере возобновляемой энергетики. Но есть и ещё один важнейший ресурс — данные.

Кто сможет обучать модели на большем объёме и более разнообразном массиве текстов, тот получает дополнительное преимущество. Именно поэтому американские корпорации, например, рассматривают Индию как важнейшую площадку для обучения моделей: там существует огромное количество языков и разнообразных текстовых данных.

Китай, в свою очередь, идёт путём удешевления продукта и выхода на международные рынки. Это позволяет не только продавать технологию, но и получать доступ к большему количеству языков и текстов для дальнейшего обучения моделей.

В этой сфере пока действительно рано считать цыплят. Всё меняется слишком быстро.

Однако для российского бизнеса есть ещё один вопрос, который, на мой взгляд, гораздо важнее самого сравнения моделей по качеству. Это вопрос интеллектуальной зависимости.

Технологическая зависимость сама по себе не обязательно означает интеллектуальную зависимость. Если мы используем чужие компьютеры или технологии, мы всё равно можем работать собственной головой. Большая языковая модель устроена иначе.

Она не предлагает оригинальное решение проблемы в человеческом смысле. Она формирует ответ на основе закономерностей, которые получила в процессе обучения. И поэтому принципиальное значение имеет то, на каком объёме данных и в каком культурном, правовом и экономическом контексте она обучалась.

Если значительная часть этих данных характерна для китайской культуры, китайской поэтической традиции, китайской правовой или экономической системы, модель будет воспроизводить именно эту систему координат.

В этом и заключается потенциальная опасность прямого заимствования.

В XX веке технологическая зависимость могла означать использование чужих компьютеров, оборудования или программ при сохранении собственной способности принимать решения. В случае с большой языковой моделью есть риск перейти от использования чужой технологии к использованию чужой «головы» вместо собственной.

Поэтому ключевой компетенцией XXI века становится не просто умение пользоваться большими языковыми моделями, а умение правильно с ними работать. Модель должна оставаться инструментом, а полученный от неё материал — проходить критическую переработку.

Здесь возникает принципиальный водораздел: либо мы используем искусственный интеллект как инструмент, сохраняя собственное мышление и критическую оценку результата, либо просто принимаем готовый ответ. Во втором случае нужно честно признать, что за нас подумала чужая голова.

Станет ли китайский искусственный интеллект для российского рынка не временной заменой западных решений, а основой собственной корпоративной инфраструктуры? Сегодня однозначно ответить на этот вопрос сложно.

Сфера развивается настолько динамично, что возможны разные сценарии. Один из них — разделение мира на несколько зон влияния, в каждой из которых формируются собственные искусственные интеллекты, собственные дискурсы и собственные подходы к решению проблем. В этом случае большая языковая модель, обученная на конкретном наборе текстов, будет давать вполне ожидаемые результаты в рамках соответствующей системы координат.

Другой сценарий — развитие конкурентной среды, как это уже происходило с компьютерными технологиями, автомобилями и другими отраслями. После периодов монополизации рынок постепенно может прийти к более широкому набору конкурирующих решений.

Сегодня мы пока находимся в, можно так выразиться, «диком периоде» развития искусственного интеллекта. Определённых ограничений ещё нет, и с технологической точки зрения это, возможно, наиболее продуктивный этап: пока отсутствуют жёсткие правовые рамки, есть возможность экспериментировать с гораздо более широким спектром подходов.

В дальнейшем ситуация будет меняться по мере формирования национальной и международно-правовой базы регулирования больших языковых моделей.

Именно тогда можно будет гораздо точнее ответить на вопрос, какую роль китайский искусственный интеллект действительно займёт в российской корпоративной инфраструктуре.

Пока же главное — не просто выбирать между китайскими и западными моделями. Гораздо важнее понимать, что искусственный интеллект остаётся инструментом, а конечное решение должно оставаться за человеком.

Владимир Нежданов, эксперт Института актуальных международных проблем (ИАМП) Дипломатической академии МИД России.

#ВладимирНежданов