Комментарий
695
25 августа 2026 18:52
ОАЭ и Россия: новые правила партнерства
политологЛеонид Цуканов
политологЛеонид Цуканов
— Главный результат нынешнего кризиса для российско-эмиратских отношений заключается в том, что он достаточно четко показал пределы прежней модели стратегического партнерства. До эскалации Москва и Абу-Даби могли сохранять значительную свободу маневра за счет диверсификации внешних связей и достаточно прагматичного подхода к региональной политике. Однако масштаб конфликта вокруг Ирана продемонстрировал, что в условиях большой региональной войны полностью дистанцироваться от противостояния уже невозможно.
Для ОАЭ это особенно чувствительный вывод. Эмираты долгое время воспринимались как государство, способное одновременно поддерживать отношения с США и Израилем, с одной стороны, и сохранять рабочие контакты с Россией и Китаем — с другой. Но нынешний кризис показал, что подобная многовекторность не дает абсолютных гарантий безопасности. Более того, сама география конфликта делает ОАЭ уязвимыми независимо от того, насколько осторожно Абу-Даби выстраивает отношения с Тегераном.
При этом я бы не стал говорить о каком-либо переломе в российско-эмиратских отношениях. Скорее, происходит их адаптация к новой реальности. Москва и Абу-Даби по-прежнему заинтересованы в сохранении каналов взаимодействия, причем не только в экономике, но и в достаточно чувствительных сферах — от транспорта и цифровых технологий до информационной безопасности. Показательно, что даже на фоне эскалации стороны продолжали развивать практическое сотрудничество.
Для Москвы здесь возникает более сложная задача. Россия традиционно стремится сохранять рабочие отношения одновременно с Ираном и арабскими монархиями Залива. Однако после массированных ударов по территории ОАЭ и других государств региона пространство для такой политики стало заметно уже. В Абу-Даби теперь гораздо внимательнее будут оценивать любые российские инициативы, связанные с Ираном, и искать в них потенциальный «иранский интерес».
В то же время именно здесь сохраняется пространство для российской дипломатии. Москва может использовать свои каналы коммуникации с Тегераном не как инструмент поддержки одной из сторон, а как ресурс для деэскалации. Для ОАЭ это принципиально важно: эмиратская сторона заинтересована не столько в том, чтобы Россия заняла чью-то сторону, сколько в том, чтобы она использовала свои возможности для снижения уровня конфронтации. Российская сторона, со своей стороны, уже публично подтверждала поддержку суверенитета и территориальной целостности ОАЭ и необходимость политико-дипломатического урегулирования.
Поэтому нынешний кризис, на мой взгляд, скорее повышает требования к российско-эмиратскому партнерству, чем создает угрозу его разрушения. Экономическая и инвестиционная составляющая отношений обладает собственной инерцией, а интересы двух стран во многих сферах по-прежнему совпадают. Вопрос теперь заключается в том, смогут ли Москва и Абу-Даби сохранить эту прагматическую логику в условиях растущего недоверия между государствами региона.
Именно от этого будет зависеть дальнейшая динамика. Если Россия сможет убедительно показать арабским партнерам, что ее контакты с Ираном направлены прежде всего на поддержание диалога и предотвращение дальнейшей эскалации, нынешние противоречия удастся относительно быстро локализовать. Если же российско-иранское взаимодействие будет восприниматься в регионе как фактор усиления Тегерана, это неизбежно будет создавать дополнительное давление на отношения Москвы с ОАЭ.
Таким образом, кризис действительно оставит долгосрочный след в российско-эмиратских отношениях, прежде всего в сфере взаимного восприятия угроз. Но говорить о том, что Москва и Абу-Даби оказались по разные стороны баррикад, было бы слишком прямолинейно. Их интересы остаются достаточно широкими, чтобы компенсировать расхождения по отдельным вопросам безопасности. И именно сохранение этой гибкости сейчас становится главным условием устойчивости партнерства».
При этом я бы не стал говорить о каком-либо переломе в российско-эмиратских отношениях. Скорее, происходит их адаптация к новой реальности. Москва и Абу-Даби по-прежнему заинтересованы в сохранении каналов взаимодействия, причем не только в экономике, но и в достаточно чувствительных сферах — от транспорта и цифровых технологий до информационной безопасности. Показательно, что даже на фоне эскалации стороны продолжали развивать практическое сотрудничество.
Для Москвы здесь возникает более сложная задача. Россия традиционно стремится сохранять рабочие отношения одновременно с Ираном и арабскими монархиями Залива. Однако после массированных ударов по территории ОАЭ и других государств региона пространство для такой политики стало заметно уже. В Абу-Даби теперь гораздо внимательнее будут оценивать любые российские инициативы, связанные с Ираном, и искать в них потенциальный «иранский интерес».
В то же время именно здесь сохраняется пространство для российской дипломатии. Москва может использовать свои каналы коммуникации с Тегераном не как инструмент поддержки одной из сторон, а как ресурс для деэскалации. Для ОАЭ это принципиально важно: эмиратская сторона заинтересована не столько в том, чтобы Россия заняла чью-то сторону, сколько в том, чтобы она использовала свои возможности для снижения уровня конфронтации. Российская сторона, со своей стороны, уже публично подтверждала поддержку суверенитета и территориальной целостности ОАЭ и необходимость политико-дипломатического урегулирования.
Поэтому нынешний кризис, на мой взгляд, скорее повышает требования к российско-эмиратскому партнерству, чем создает угрозу его разрушения. Экономическая и инвестиционная составляющая отношений обладает собственной инерцией, а интересы двух стран во многих сферах по-прежнему совпадают. Вопрос теперь заключается в том, смогут ли Москва и Абу-Даби сохранить эту прагматическую логику в условиях растущего недоверия между государствами региона.
Именно от этого будет зависеть дальнейшая динамика. Если Россия сможет убедительно показать арабским партнерам, что ее контакты с Ираном направлены прежде всего на поддержание диалога и предотвращение дальнейшей эскалации, нынешние противоречия удастся относительно быстро локализовать. Если же российско-иранское взаимодействие будет восприниматься в регионе как фактор усиления Тегерана, это неизбежно будет создавать дополнительное давление на отношения Москвы с ОАЭ.
Таким образом, кризис действительно оставит долгосрочный след в российско-эмиратских отношениях, прежде всего в сфере взаимного восприятия угроз. Но говорить о том, что Москва и Абу-Даби оказались по разные стороны баррикад, было бы слишком прямолинейно. Их интересы остаются достаточно широкими, чтобы компенсировать расхождения по отдельным вопросам безопасности. И именно сохранение этой гибкости сейчас становится главным условием устойчивости партнерства».
Леонид Цуканов, кандидат политических наук, эксперт Российского совета по международным делам.
