Поколение выгорания

экспертДаниил Ермолаев

Нынешние 28–35-летние выросли с ощущением безграничных возможностей, но столкнулись с миром постоянной неопределенности. Почему кризис тридцати стал заметнее, как цифровая среда усиливает выгорание и почему проблема выходит далеко за рамки личной психологии, «Актуальным комментариям» рассказал эксперт по стратегическим коммуникациям и молодежной политике Даниил Ермолаев.

— Еще недавно кризис среднего возраста чаще ассоциировался с 40–45 годами. Человек подводит промежуточные итоги, смотрит на карьеру, семью, здоровье, достижения, несбывшиеся ожидания и задает себе неприятный вопрос: туда ли я вообще пришел?

Сегодня все чаще говорят о другом явлении — кризисе 28–30 лет. Иногда его описывают как «помолодевший кризис среднего возраста». Но, на мой взгляд, это не совсем точная формулировка.

Проблемы 40–45 лет никуда не исчезли. Они остаются отдельной возрастной и жизненной точкой. Просто рядом с ними гораздо заметнее стал другой кризис — кризис тридцати. И он связан не только с психологией, но и с той социальной реальностью, в которой взрослело нынешнее поколение 28–35-летних.

У кризиса тридцати всегда были понятные основания. Во многих культурах и социальных средах существовало ожидание, что примерно к 25 годам человек уже должен понять, чем он будет заниматься дальше, выбрать профессию, войти в карьеру, создать определенный задел на будущее. К 30 годам к этому добавлялись семья, дети, ипотека, ответственность, первые серьезные итоги.

То есть 30 лет — это не случайная цифра. Это возраст, когда человек уже не совсем «только начинает», но еще не обязательно понимает, во что складывается его жизнь. Он уже успел что-то попробовать, где-то ошибиться, где-то вырасти, где-то разочароваться. И в этот момент неизбежно возникает вопрос: я вообще туда иду?

Но нынешний кризис тридцати усилился за счет нескольких факторов.

Люди, которым сегодня от 28 до 35 лет, родились в конце 1980-х и 1990-е, а основное взросление проходили в 2000-е. Это было очень специфическое время. С одной стороны, его нельзя назвать абсолютно стабильным. У многих были неполные семьи, разводы родителей, финансовая неуверенность, ощущение, что нормальная жизнь возможна, но до нее еще нужно дотянуться.
С другой стороны, конец 2000-х многими запомнился как время сравнительно открытого мира. Доллар по 28, Европа рядом, перелеты и поездки, ощущение, что границы становятся мягче, возможностей больше, а жизнь постепенно приближается к тому образу, который казался желанным.

Потом начались 2010-е — с ощущением стагнации, усложнения и замедления. Потом 2020-е — с ковидом, турбулентностью, геополитикой, перестройкой рынков, тревожностью и постоянной неопределенностью.

В результате у поколения 28–35 сформировалась довольно противоречивая картина мира.

С одной стороны, им с детства и юности показывали, что возможностей очень много. Нужно просто быть активным, гибким, амбициозным, постоянно учиться, пробовать, менять траектории, не упускать шанс.

С другой стороны, сама реальность становилась все менее устойчивой. Возможностей вроде бы много, но опоры меньше. Мир кажется открытым, но в любой момент может резко закрыться. Карьера возможна, но не гарантирована. Семья важна, но требует сил. Деньги нужны, но их всегда недостаточно для того образа жизни, который кажется нормальным.

На это накладывается цифровая среда.

Мне кажется, неправильно говорить, что именно цифровизация создала этот кризис. Она скорее усложнила и усилила его. Цифровая среда постоянно показывает человеку чужие достижения, новые возможности, новые профессии, новые форматы заработка, новые страны, новые стили жизни.

Ты видишь, что кто-то уже открыл бизнес. Кто-то переехал. Кто-то сделал карьерный рывок. Кто-то стал экспертом. Кто-то запустил канал. Кто-то инвестирует. Кто-то учится. Кто-то путешествует. Кто-то строит семью. Кто-то продает курс о том, как успевать все сразу.

И у человека возникает ощущение: если возможностей так много, значит, я обязан схватиться за них все.
Здесь и начинается ловушка.

Мы привыкли думать, что большое количество возможностей — это всегда хорошо. И в целом это действительно неплохо. Но когда возможностей слишком много, человек может перестать понимать, какие из них его настоящие, а какие просто случайно попали в поле зрения.

Он начинает хвататься за все сразу. Здесь немного заработать. Там пройти курс. Тут взять проект. Здесь попробовать новый формат. Там не упустить шанс. Еще чуть-чуть поднажать. Еще немного потерпеть. Еще один рывок — и тогда, кажется, все наконец сложится.

Но часто не складывается.

В какой-то момент человек обнаруживает, что он вроде бы все делает правильно: работает, развивается, учится, старается, ищет возможности, не сидит на месте. А внутри появляется пустота, раздражение, усталость и ощущение стены.
Это и есть один из главных нервов кризиса тридцати.

Проблема не в том, что люди стали слабее. Проблема в том, что они выросли в мире, где возможностей стало больше, ожиданий — выше, а устойчивости — меньше.

И когда человек сталкивается с таким внутренним напряжением, естественная реакция — попытаться убежать.
Формы бегства бывают разными. Кто-то уходит в компьютерные игры. Кто-то — в бесконечный просмотр сериалов. Кто-то возвращается к приятным образам детства, где было спокойнее, понятнее и безопаснее. Кто-то меняет город, работу, окружение, картинку вокруг себя.

Есть и более изощренные формы прокрастинации. Например, «продуктивное» бегство. Человек начинает бесконечно читать книги, слушать лекции, проходить курсы, смотреть образовательные видео. Снаружи это выглядит как развитие. Он же не просто лежит на диване, он получает новую информацию.

Но потом может оказаться, что это не развитие, а способ стабилизировать состояние. Книги не складываются в систему, знания не превращаются в действие, а человек просто создает себе ощущение занятости, чтобы не встречаться с главным вопросом: что со мной происходит и чего я на самом деле хочу?

Почему часто не помогает смена картинки, города, работы или среды? Потому что ключевая проблема не всегда находится снаружи. Иногда она внутри — в разрыве между желаниями человека, его возможностями, ожиданиями от себя и реальностью.
Нам все время хочется большего, чем мир может нам дать. Или, точнее, нам кажется, что мы должны хотеть большего. Быть успешнее. Быстрее. Богаче. Спокойнее. Осознаннее. Эффективнее. Лучше как работник, партнер, родитель, друг, сын или дочь.
И если не попытаться привести это в равновесие, кризис будет возвращаться в разных формах.

Здесь важна тема психологической поддержки. Она у нас уже меньше табуирована, чем раньше, но особенно в отношении мужчин все еще остается непростой. Многие продолжают воспринимать обращение к психологу как признание слабости: «Я что, сам не справлюсь?»

На мой взгляд, это неверная оптика.

Сегодня стало больше информации, больше стресса, больше социальных сравнений, больше неопределенности и больше давления. Нет ничего странного в том, что человеку иногда нужна поддержка. Более того, способность признать проблему и начать ее решать — это взрослая позиция.

Не слабость, а ответственность.

Потому что кризис тридцати — это не только индивидуальное психологическое состояние. Он может влиять на гораздо более широкие вещи: отношения, семью, демографию, рынок труда и социальную устойчивость.

Возьмем семью.

Когда человек бесконечно гонится за работой, возможностями, деньгами, статусом и подтверждением собственной состоятельности, у него часто не остается сил на эмоциональную близость. На разговор с партнером. На внимание к ребенку. На спокойное присутствие дома. На то, чтобы не просто физически находиться рядом, а быть включенным.

Выгорание редко остается только на работе. Оно приходит домой вместе с человеком.

И если внутри уже нет сил, семья начинает восприниматься не как пространство восстановления, а как еще один набор обязанностей. Отсюда напряжение, холодность, раздражение, дистанция, конфликты, разводы.

Есть и другой важный психологический слой — страх родительства.

Очень часто людей останавливают не только деньги или жилищный вопрос. Важны и внутренние страхи. Например, чрезмерно серьезное отношение к детям: человек настолько хочет быть идеальным родителем, настолько боится ошибиться, что ему проще не сделать шаг вообще.

Вторая история — страх повторить собственный детский опыт. Причем речь не обязательно о тяжелом детстве, насилии или неблагополучной семье. Родители могли быть любящими, нормальными, заботливыми. Но любой живой человек все равно проходит через конфликты, обиды, подростковые кризисы, непонимание, сложные разговоры.

И будущий родитель может бояться: а вдруг я тоже сделаю что-то не так? Вдруг мой ребенок потом будет вспоминать об этом с болью? Вдруг я повторю те ошибки, которые сам когда-то переживал?
Так стресс рождает новый стресс.

И поэтому разговор о демографии нельзя сводить только к мерам поддержки, выплатам или лозунгам о ценности семьи. Они могут быть важны и правильны, но если человек психологически выгорел, боится будущего, не чувствует устойчивости и не имеет сил на близость, одних внешних стимулов может быть недостаточно.

То же самое касается рынка труда.

Работник эффективен не только тогда, когда у него есть компетенции. Он эффективен, когда у него есть энергия, мотивация, включенность и ощущение смысла. Пока у человека горят глаза, он способен учиться, брать ответственность, решать сложные задачи и приносить результат.

Но если он выгорел, его эффективность падает. Еще вчера он мог быть сильным сотрудником, а сегодня — не справляться, терять фокус, ошибаться, избегать задач, работать формально. Для работодателя это становится управленческой проблемой. Для самого человека — личной. Для рынка труда — системной.

Поэтому кризис тридцати нельзя воспринимать как каприз поколения или модную психологическую жалобу. Это симптом более широкой социальной перестройки.

Мы живем в мире, где человеку предлагают быть гибким, успешным, адаптивным, продуктивным, осознанным, мобильным и постоянно развивающимся. Но редко кто объясняет, как выдержать эту нагрузку и не превратить жизнь в бесконечную гонку за следующей возможностью.

Возможно, главный вопрос сегодня звучит не так: «почему люди в 30 лет начали чаще переживать кризис?»

Главный вопрос другой: как научиться жить в мире возможностей так, чтобы они не уничтожали человека?

Для этого нужно учиться выбирать. Не хвататься за все сразу. Понимать свои реальные желания. Различать развитие и бегство. Видеть границы. Принимать помощь. Не превращать жизнь в культ достигаторства. И помнить, что состоятельность человека измеряется не только карьерой, доходом и количеством реализованных шансов.

Кризис тридцати — это не обязательно тупик. Это может быть точка пересборки.

Вопрос только в том, станет ли человек дальше еще быстрее бежать от себя — или наконец попробует понять, куда именно он бежит и зачем.

Даниил Ермолаев, эксперт по стратегическим коммуникациям и молодежной политике.

#ДаниилЕрмолаев