Трамп — Путин — Зеленский: окно для встречи и новая геометрия переговоров

философАркадий Недель

Встреча как следствие процесса, а не его начало

К концу сентября 2026 года вопрос о возможной трехсторонней встрече Трампа, Путина и Зеленского перестал быть чисто умозрительным. Еще несколько месяцев назад такой саммит выглядел бы либо как финал длительного переговорного процесса, либо как результат неожиданного политического прорыва. Теперь ситуация устроена иначе: Вашингтон продвигает трехсторонний российско-украинско-американский формат на техническом уровне, обсуждаются нейтральные площадки, а публичные позиции Москвы и Киева, при всей их несовместимости по ключевым вопросам, уже не исключают самого принципа дальнейших контактов. Поэтому вопрос следует ставить не столько о том, могут ли три президента внезапно оказаться за одним столом, сколько о том, способна ли складывающаяся последовательность ограниченных договоренностей подняться с технического уровня на политический.

Это различие принципиально. Если встреча лидеров рассматривается как отправная точка, на нее немедленно ложится вся тяжесть нерешенных вопросов — территория, прекращение огня, санкции, гарантии безопасности, будущая военная ориентация Украины и порядок контроля за соглашением. Если же саммит становится верхней ступенью уже начавшегося процесса, его функция меняется: он может не создавать компромисс с нуля, а политически закреплять решения, подготовленные экспертами и посредниками. Нынешняя дипломатическая динамика постепенно движется именно ко второй модели, хотя пока нет оснований считать этот переход необратимым.

Первый новый элемент этой конфигурации — встреча Трампа и Си Цзиньпина. Ее значение для украинского вопроса определяется не способностью Пекина отдать Москве указание изменить стратегию, а включением войны в Украине в более широкую американо-китайскую повестку. Китай остается крупнейшим внешним экономическим партнером России и одним из немногих государств, мнение которого Москва не может полностью игнорировать. Одновременно Пекин заинтересован в ограничении глобальной нестабильности: конфликт вокруг Ирана уже создает риски для энергетических поставок и мировой торговли, а одновременное продолжение нескольких крупных кризисов увеличивает цену неопределенности для китайской экономики. Трамп, таким образом, получает возможность обсуждать украинский сюжет не только с Путиным и Зеленским, но и с Си, тогда как Китай может участвовать в формировании международной среды, в которой переход к переговорам становится для Москвы менее политически затратным.

Не менее важен сам дипломатический прецедент американо-китайских контактов. Саммит Трампа и Си показал, что встреча лидеров необязательно должна немедленно производить большой договор: она способна стабилизировать отношения, зафиксировать ограниченное перемирие по отдельным направлениям и подготовить следующий раунд. В применении к России и Украине это означает возможность иной логики переговоров, при которой фундаментальные противоречия временно не разрешаются, но переводятся в режим управляемого сосуществования. Для Трампа такая модель особенно удобна политически, поскольку позволяет предъявлять конкретные результаты, не дожидаясь окончательного решения всех вопросов европейской безопасности.

Второй сюжет — сообщения о том, что Трамп предлагал Зеленскому рассмотреть поездку в Москву для встречи с Путиным. Поскольку украинская сторона оспаривала конкретную форму этого предложения, корректнее считать его не установленным фактом, а частью дипломатической дискуссии о месте будущего контакта. Однако сама проблема площадки существенна. Москва здесь является не просто географической точкой: поездка украинского президента в российскую столицу неизбежно приобрела бы символическое значение и воспринималась бы иначе, чем встреча в Абу-Даби, Женеве, Стамбуле или на полях международного форума. Нейтральная площадка позволяет отделить вопрос о существовании переговоров от вопроса о статусной и символической асимметрии участников.

Именно поэтому возможный технический трехсторонний формат на нейтральной территории способен оказаться важнее громкого объявления о будущем саммите. Он создает институциональный прецедент, в котором американцы, россияне и украинцы уже присутствуют в одной переговорной конструкции. Если такой механизм даст хотя бы один проверяемый результат, например договоренность по энергетической инфраструктуре или Черному морю, политическая цена перехода к встрече лидеров снизится. Если же стороны не смогут согласовать даже узкие вопросы, фотография трех президентов за одним столом рискует остаться преимущественно символическим событием.

Иран, выборы и европейский политический цикл

Наиболее неожиданным фактором нынешней ситуации становится Иран. Украинский и ближневосточный кризисы перестают быть для Вашингтона двумя независимыми внешнеполитическими сюжетами, поскольку их связывает энергетический рынок. Отказ Трампа принять последнее иранское предложение и сохранение напряженности вокруг Ормузского пролива поддерживают риск высоких цен на нефть и топливо. В этих условиях украинские удары по российской нефтеперерабатывающей инфраструктуре приобретают для Белого дома значение, выходящее далеко за пределы российско-украинской войны: любое дополнительное сокращение предложения нефтепродуктов начинает воздействовать на американскую инфляцию, стоимость бензина и, следовательно, на внутреннюю политическую повестку.

Отсюда возникает потенциальная зона ограниченного совпадения интересов. Вашингтон заинтересован в уменьшении давления на мировой рынок топлива; Москва — в прекращении ударов по нефтеперерабатывающим предприятиям и экспортной инфраструктуре; Киев может обсуждать такое прекращение только на основе взаимности, то есть в обмен на ограничение российских ударов по украинской энергетике. В результате появляется предмет сделки, не требующий немедленно отвечать на вопросы о территориях, НАТО или окончательном статусе санкций. Энергетический мораторий не был бы мирным договором, но именно поэтому он может оказаться реалистичнее: его условия сравнительно легко формализовать, нарушения можно фиксировать, а выгода для каждой стороны понятна без пересмотра ее максимальных политических целей.

Иранский кризис при этом действует в двух противоположных направлениях. Он усиливает американский спрос на деэскалацию украинского конфликта, поскольку дорогая энергия непосредственно затрагивает американского потребителя, но высокие нефтяные цены одновременно способны поддерживать российские экспортные доходы. Москва получает дополнительный финансовый воздух именно тогда, когда Вашингтон сильнее заинтересован в снижении энергетической напряженности. Поэтому Иран не просто отвлекает Трампа от Украины; он меняет относительную цену компромисса для обеих сторон и тем самым перестраивает переговорную геометрию.

К этому добавляется американский электоральный календарь. По мере приближения промежуточных выборов в Конгресс внешняя политика все теснее соединяется с вопросами стоимости жизни и способности администрации демонстрировать конкретный результат. Для Белого дома ограниченная договоренность по энергетике, Черному морю или режиму прекращения отдельных ударов может быть политически ценнее абстрактного обещания будущего мира. Но выборы создают и обратное давление: соглашение, которое оппоненты смогут представить как одностороннюю уступку Москве, способно оказаться внутриполитически токсичным. Поэтому американская стратегия естественным образом сочетает переговорный канал с санкционными инструментами, превращая давление и возможное смягчение давления в элементы одного торга.

Европейский календарь также сокращается. Во Франции президентские выборы 2027 года уже влияют на ожидания европейских столиц, поскольку рост поддержки лепеновского Национального объединения и неопределенность будущей конфигурации власти делают нынешний курс Парижа менее долгосрочно предсказуемым. Речь не о прогнозе результата выборов, а о сокращении горизонта, на котором сегодняшнюю французскую политику можно считать неизменной. В Брюсселе это создает стимул ускорять решения, которые позднее могут оказаться политически сложнее. Для Москвы, Киева и Вашингтона это означает, что европейская коалиция поддержки Украины через несколько месяцев может действовать в иной внутриполитической среде.

В Германии тот же процесс проявляется через электоральные успехи АдГ. Региональная победа партии сама по себе не меняет федеральную политику и не означает, что Берлин откажется от поддержки Киева, однако она показывает, что стоимость энергии, санкции, отношения с Россией и война в Украине все теснее соединяются во внутренней политике. Поддержка Украины на Западе теперь должна воспроизводиться не только дипломатически, но и электорально. Чем дольше длится конфликт, тем чаще европейским правительствам приходится объяснять своим обществам не только его стратегическую необходимость, но и материальную цену выбранного курса.

Именно здесь возникает один из дополнительных факторов, который часто остается в тени: проблема политической воспроизводимости западной коалиции. Военная помощь, санкции и гарантии безопасности рассчитаны на годы, тогда как правительства живут в более коротких электоральных циклах. Россия может рассчитывать на то, что время постепенно увеличивает политические издержки поддержки Украины в отдельных странах; Киев, напротив, заинтересован закрепить максимально надежные обязательства до возможных изменений в Европе и США. Трамп находится между этими логиками и способен использовать саму неопределенность будущего как аргумент в пользу ускорения переговоров.

Российская экономика: внутренняя устойчивость государства и динамика ресурсной нагрузки

Экономическое положение России требует особенно осторожного анализа, поскольку две противоположные интерпретации одинаково плохо описывают реальность. С одной стороны, тезис о близком финансовом истощении государства не подтверждается структурой российских публичных финансов. С другой — представление о том, что военная экономика способна неопределенно долго нести нынешнюю нагрузку без накопления серьезных издержек, также не соответствует данным. Россия демонстрирует высокую резистентную способность государства: оно умеет перераспределять ресурсы, менять налоговую нагрузку, расширять внутренние заимствования, защищать приоритетные отрасли и переносить значительную часть издержек войны на гражданский сектор и бизнес. Но именно механизм этой устойчивости постепенно становится источником новых ограничений.

Масштаб военного приоритета виден прежде всего в бюджете. По оценке SIPRI, федеральное финансирование войны и других военных расходов в 2025 году составляло около 16 трлн рублей, или 7,5% ВВП, а первоначально заложенные военные расходы на 2026 год составляли примерно 14,9 трлн рублей, или 6,3% ВВП. При более широком учете обороны и внутренней безопасности совокупная нагрузка остается около 8% ВВП. Это чрезвычайно высокий уровень для крупной экономики мирного времени, но сам по себе он не означает финансовой невозможности продолжать войну. Россия сознательно выстроило бюджет таким образом, чтобы военные статьи оставались приоритетными даже за счет замедления гражданского развития.

По оценки различных экспертов, российская экономика стоит не столько перед нехваткой денег, сколько перед необходимостью все более жесткого выбора между военными расходами, макроэкономической стабильностью и поддержанием нормальной динамики гражданской экономики. В данный момент резистентность системы позволяет поддерживать экономику и вести войну, когда экономическое давление пока еще не превращается автоматически в дипломатическое принуждение.

Бюджетный дефицит в 2026 году, по последним заявлениям Минфина, может составить около 3% ВВП против первоначально запланированных 1,6%. В абсолютном выражении государство намерено занимать больше первоначально намеченных 5,5 трлн рублей и использовать остатки прошлых лет. При этом принципиально важна другая сторона баланса: российский государственный долг остается низким по международным меркам, а Минфин ожидает, что ликвидная финансовая подушка Фонда национального благосостояния к концу года будет находиться примерно на уровне 5 трлн рублей. Высокие процентные ставки увеличивают стоимость обслуживания долга, но пространство для внутренних заимствований у государства сохраняется. Поэтому дефицит в 3% ВВП является признаком усилившегося напряжения, а не признаком утраты бюджетной управляемости.

Резистентность обеспечивается и институционально. Государство может повышать налоги, перераспределять собственность, привлекать крупный бизнес к финансированию дополнительных расходов, сокращать или откладывать гражданские программы, предоставлять оборонным предприятиям гарантии и кредитные ресурсы. Значительная часть военных расходов остается диверсифицированной и проходит не только через очевидную бюджетную строку «национальная оборона», но и через безопасность, региональные программы, государственные корпорации и кредитование предприятий оборонно-промышленного комплекса. Поэтому прямое сопоставление одной строки бюджета с возможностями продолжения войны систематически недооценивает мобилизационную емкость российского государства.

Однако эта способность не бесплатна. Рост государственного спроса сталкивается с ограниченным предложением труда и капитала, поддерживает инфляционное давление и вынуждает Центральный банк сохранять высокую ставку. Гражданские предприятия конкурируют с оборонным сектором за работников и кредит, а высокая стоимость денег тормозит инвестиции. Российская экономика становится двухскоростной: отрасли, связанные с государственным заказом, способны сохранять высокий уровень загрузки, тогда как многие гражданские сегменты стагнируют или сокращаются. Поэтому военные расходы одновременно поддерживают текущий выпуск и ухудшают структуру долгосрочного роста.

Именно эту двойственность подчеркивает Борис Титов, специальный представитель президента России по вопросам устойчивого развития, предупреждая, что полностью подчиненная военным нуждам модель превращается в режим, который «может существовать лишь очень ограниченное время». Это не означает близкого кризиса режима и тем более не позволяет датировать момент, когда экономические ограничения изменят политический курс. Но замечание важно тем, что исходит изнутри российской экономической системы и фиксирует проблему баланса: военный сектор может получать ресурсы очень долго, если государство готово сокращать альтернативные способы их использования, однако цена такого выбора постепенно возрастает.

Дополнительное давление создают украинские удары по нефтеперерабатывающим заводам, портам и другой инфраструктуре. Российские официальные прогнозы в сентябре были пересмотрены в сторону снижения нефтедобычи и экспорта нефтепродуктов, а внутренние перебои заставляли власти вводить экспортные ограничения. Но и здесь необходима симметричная оговорка: ближневосточный кризис повысил мировые цены на энергоносители и тем самым частично компенсировал России потери. Иранский фактор предоставляет Москве тактическую нефтяную ренту, не устраняя структурных проблем, связанных с санкциями, технологическими ограничениями, дефицитом рабочей силы и высокой стоимостью капитала.

Таким образом, экономическая динамика скорее способствует поиску ограниченных форм деэскалации, чем пересмотру базовых переговорных позиций. Москве экономически выгодно прекратить удары по нефтепереработке, снизить риски для портов, уменьшить потребность в дополнительных расходах на противовоздушную оборону и получить перспективу хотя бы частичного изменения санкционной траектории. Но из этих стимулов не следует готовность отказаться от заявленных политических целей. Как пишет директор программ Европы, России и Евразии Chatham House Грегуар Роос, Путин ведет себя как лидер, который «по-прежнему считает, что время на его стороне». Эта оценка важна именно как противовес экономическому детерминизму: наличие растущих издержек не тождественно убеждению Кремля, что продолжение войны уже менее выгодно, чем предлагаемый компромисс.

В результате экономический фактор работает через изменение предельной цены войны. Каждый дополнительный год требует большего перераспределения, большего объема заимствований, более жесткого выбора между военным и гражданским спросом и более высокой платы за поддержание инфраструктуры. Но российское государство пока сохраняет инструменты, позволяющие переносить эту цену во времени. Для переговоров это означает, что экономическое давление способно повышать привлекательность отдельных сделок, особенно энергетических и санкционных, не создавая при этом автоматического срока, после которого Москва будет вынуждена принять широкое политическое соглашение.

От ограниченных договоренностей к политическому саммиту

Военная ситуация дополняет эту экономическую картину. Россия сохраняет возможность наносить масштабные удары по украинской инфраструктуре, тогда как Украина расширяет дальние удары по российским нефтяным, портовым и логистическим объектам. Отсутствие очевидного решающего перелома создает своеобразное равновесие неудовлетворенности: ни одна сторона не располагает аргументом, позволяющим просто навязать другой окончательные условия. Это может повышать ценность дипломатии, но одновременно оставляет обеим сторонам надежду, что еще один цикл боевых действий улучшит их переговорные позиции.

Особое значение поэтому приобретает зимний период. Киев заинтересован в защите энергетической системы, усилении противовоздушной обороны и прекращении ударов по критической инфраструктуре; Москва — в снижении ущерба нефтепереработке и экспортным объектам. В такой ситуации энергетический мораторий может стать не миром, а формой взаимного страхования. Его ограниченность является преимуществом: сторонам не требуется признавать правоту друг друга, менять юридические позиции по территориям или заранее определять всю послевоенную архитектуру.

Второй возможный уровень сделки — Черное море. Безопасность судоходства и зернового экспорта создает материальную выгоду не только для России и Украины, но и для третьих стран, заинтересованных в стабильных продовольственных поставках. В отличие от территориального вопроса, здесь сравнительно легко определить предмет соглашения, установить режим контроля и фиксировать нарушения. Поэтому связка «энергетика — Черное море — технические переговоры» способна создать последовательность, в которой доверие не предполагается заранее, а заменяется проверяемыми правилами.

Третий уровень — санкции. Вашингтон располагает ресурсом, которого нет у Киева: возможностью изменять значительную часть санкционного давления и условия его применения. Украина располагает ресурсом, которого нет у США: способностью принимать решения относительно собственных ударов и военных условий. Россия, в свою очередь, может прекращать удары по Украине и принимать режим прекращения огня. Именно поэтому трехсторонний формат обладает функциональным преимуществом перед двумя параллельными двусторонними переговорами: у каждого участника есть отдельный предмет обмена, необходимый двум другим.

Особое место в возможной переговорной конфигурации занимает вопрос о долгосрочных параметрах безопасности Украины. Территориальный вопрос теоретически можно на время отложить, заморозив линию боевых действий без окончательного юридического признания ее границей. Прекращение огня без ответа на вопрос о последствиях его нарушения для Киева имеет иной характер. Поэтому переговоры неизбежно упираются в мониторинг, будущую военную поддержку Украины, роль европейских государств и США и порядок действий в случае возобновления войны. Для Москвы те же механизмы затрагивают вопрос будущего военного положения Украины. Гарантии безопасности оказываются не приложением к соглашению, а одним из его структурных центров.

Экспертная дискуссия вокруг прекращения огня поэтому сосредоточена не только на том, как остановить стрельбу, но и на том, какой режим возникнет после нее. Аналитики Chatham House обращают внимание на риск того, что плохо подготовленная пауза может быть использована для восстановления сил; российские эксперты, напротив, указывают на неприемлемость такого режима, который фактически закреплял бы дальнейшее военное усиление Украины. Эти позиции не равнозначны и исходят из разных стратегических предпосылок, но вместе они показывают, почему политический саммит без предварительно разработанной архитектуры контроля может лишь перенести конфликт, а не изменить его структуру.

Здесь полезно еще одно наблюдение из анализа Chatham House о внутренней устойчивости российской системы: несмотря на растущие издержки для бизнеса и элит, « режим Путина не демонстрирует признаков неминуемого краха». Для трехсторонней перспектив встречи это означает, что ее нельзя строить на предположении, будто одна из сторон уже лишена способности продолжать прежнюю стратегию. Переговорная конструкция должна давать каждой стороне рациональный мотив остановить хотя бы часть эскалации сейчас, а не рассчитывать на скорое исчезновение ее альтернатив.

В конечном счете перспективы встречи определяются взаимодействием четырех календарей. У Трампа горизонт короткий и связан с промежуточными выборами, ценами и необходимостью предъявлять результаты. У Зеленского время связано с зимней устойчивостью, военной помощью и сохранением способности Украины вести войну без ухудшения будущей переговорной позиции. У Путина горизонт длиннее: экономические издержки растут, но государственная резистентность и нефтяные доходы позволяют Москве не воспринимать ближайшие месяцы как безусловный дедлайн. Наконец, существует европейский календарь, в котором французские выборы и рост протестных партий в Германии постепенно повышают неопределенность будущей поддержки Киева.
Именно несовпадение этих временных горизонтов делает ближайший период одновременно благоприятным и опасным для дипломатии. Трамп заинтересован в ускорении, Киев — в таком соглашении, которое не превратит паузу в стратегическое преимущество России, Москва — в договоренности, не требующей отказа от основных целей и желательно ослабляющей санкционное и инфраструктурное давление. Европейские правительства заинтересованы сохранить влияние на условия возможного урегулирования до того, как внутренние выборы еще сильнее сузят их свободу действий. Переговорное окно возникает не потому, что цели сторон сблизились, а потому, что для каждой из них изменяется цена ожидания.

Поэтому наиболее важное изменение происходит в структуре предмета переговоров. Пока мир формулируется через максимальные вопросы — окончательный статус территорий, членство Украины в НАТО, снятие санкций, юридическое признание границ и полный набор гарантий безопасности, — расстояние между сторонами остается чрезвычайно велико. Когда же предмет разделяется на последовательность ограниченных и проверяемых договоренностей, появляется пространство для промежуточных результатов: сначала энергетическая инфраструктура и безопасность судоходства, затем мониторинг и гуманитарные меры, после этого режим прекращения огня и лишь позднее — наиболее тяжелые вопросы политического статуса.

Такая модель не гарантирует мира. Ограниченные соглашения могут быть нарушены, технические переговоры могут остановиться, а каждая сторона способна использовать паузу для улучшения собственной позиции. Однако именно эта модель делает трехстороннюю встречу политически содержательной без предварительного решения всего конфликта. Если технический уровень сумеет произвести хотя бы несколько работающих механизмов, лидерам не придется начинать с нуля; их встреча сможет утвердить уже подготовленную конструкцию и определить следующий этап.

В этом смысле главный индикатор дальнейшего развития — не очередное заявление о принципиальной готовности Путина или Зеленского встретиться. Значительно информативнее будет наблюдать, появится ли устойчивый трехсторонний технический формат, удастся ли согласовать взаимное ограничение ударов по энергетической инфраструктуре и возникнет ли работающий режим безопасности в Черном море. Если эти механизмы начнут складываться, они создадут содержательную повестку для саммита. Если нет, сама встреча трех президентов едва ли изменит структуру конфликта.

Таким образом, перспектива трехсторонней встречи определяется не только дипломатическим протоколом и не личными отношениями Трампа с Путиным и Зеленским. Она зависит от более фундаментального вопроса: возникло ли пространство, в котором продолжение нынешней формы войны начинает стоить каждому из ключевых участников больше, чем ограниченная и пока неокончательная договоренность о ее сдерживании. Последние события показывают, что элементы такого пространства действительно формируются. Иран повышает американскую цену энергетической нестабильности; российская экономика сохраняет значительную устойчивость, но платит за нее растущим внутренним перераспределением; Украина получает стимул защищать энергетику и одновременно сохранять военные рычаги; европейские выборы сокращают горизонт политической определенности. Все это делает переговоры более востребованными, не делая окончательный компромисс более простым.

Поэтому возможная логика такой встречи может несколько отличаться от привычного представления о «большом саммите». Трехсторонняя встреча вряд ли сама по себе способна стать пространством, в котором за один разговор возникает всеобъемлющая формула урегулирования. Более вероятно, что ей должна предшествовать работа посредников и технических делегаций, направленная на формирование отдельных зон совпадения интересов, которые затем могли бы получить политическое развитие на уровне лидеров. В этом случае трехсторонняя встреча стала бы не столько отправной точкой, сколько результатом постепенного изменения переговорной среды и накопления предпосылок для диалога. При отсутствии таких предпосылок ее значение, вероятно, осталось бы преимущественно дипломатическим, поскольку сохраняющиеся различия в стратегических позициях сторон существенно ограничивали бы возможности достижения более широких договоренностей.

Аркадий Недель, профессор кафедры философских наук МГЛУ.

#АркадийНедель

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.