Война, которая создает новый мир

философАркадий Недель

Войну России против Украины становится все труднее понимать как обычный межгосударственный конфликт, в котором одна страна воюет с другой, а остальные государства постепенно подключились к борьбе в качестве союзников или посредников. Такой взгляд, возможно, мог иметь место в первые месяцы после февраля 2022 года, когда главный вопрос состоял в том, сможет ли Украина сохранить государство, а Россия — добиться первоначально поставленных целей СВО. 

Однако за прошедшие годы структура конфликта изменилась настолько, что сегодня Украина является скорее эпицентром огромной системы взаимосвязанных противостояний, чем единственным контентом этой войны. На украинском фронте сталкиваются не только российская и украинская армии; здесь пересекаются американская стратегия, европейская безопасность, китайско-американское соперничество, иранская проблема, северокорейская военная программа и новая технологическая революция в военном деле. Особенно ясно это стало в 2026 году, когда война США с Ираном начала непосредственно воздействовать на способность Украины вести собственную войну.

Лучший пример — средства противоракетной обороны: Patriot стал для Украины не просто одной из многочисленных западных систем вооружения, а своеобразным символом зависимости современного государства от чрезвычайно сложной технологической инфраструктуры. Украина способна производить беспилотники, ракеты и другие вооружения, однако производство современных перехватчиков и ряда компонентов ПВО требует времени, технологий и промышленных цепочек, которыми Киев в данный момент не располагает в достаточной степени. Одновременно война США и Ирана резко увеличила спрос на те же американские системы, которыми защищается Украина. Reuters еще в начале августа отмечало, что мировые запасы Patriot и перехватчиков оказались под сильным давлением именно вследствие резко выросшего спроса; украинский кейс стал частью более широкой проблемы американского оборонного производства. К середине августа украинские власти уже прямо говорили об остром дефиците перехватчиков после начала американской войны с Ираном.

Здесь возникает парадоксальная, как может показаться, каузальная цепочка: ракета, выпущенная в ходе американо-иранской войны, может косвенно влиять на количество ракет, доступных Украине для отражения российской атаки. Географически между двумя конфликтами тысячи километров, политически они совершенно различны, но технологически они находятся внутри одной системы. Современная война сделала ресурсы глобальными, а значит, она сделала глобальными и их дефициты. 

Если США расходуют большое количество перехватчиков на Ближнем Востоке, это неизбежно влияет на возможности поставок Украине; если американская промышленность увеличивает производство, результат появится не мгновенно, поскольку речь идёт о сложнейших производственных циклах. Поэтому украинская война теперь зависит не только от того, сколько ракет производит Россия или сколько дронов производит Украина, но и от того, сколько американских ракет необходимо одновременно для других войн.

Именно это обстоятельство показывает, насколько сильно изменилась природа американской силы. После окончания холодной войны США привыкли обладать почти неограниченной свободой действий, чтобы одновременно влиять на несколько региональных кризисов. Но современное соперничество требует гораздо более дорогих систем: высокоточной авиации, спутниковой разведки, противоракетной обороны, беспилотников, дальнобойных ракет, кибернетических средств, искусственного интеллекта. Эти системы невозможно мгновенно восполнить. Поэтому американская стратегия постепенно сталкивается с тем, что можно назвать проблемой стратегической конкуренции за один и тот же ресурс. Европа требует вооружений для сдерживания России, Израиль и американские силы требуют ПВО и ракет для войны с Ираном, а Китай остаётся главным долгосрочным соперником, ради которого Вашингтону необходимо сохранять военно-промышленный и финансовый резерв.

Для Украины это имеет фундаментальное значение. Ее положение определяется уже не только вопросом о том, сможет ли Россия захватить еще несколько сотен километров территории, а — какое место украинская война занимает в американской и европейской иерархии угроз. Если Вашингтон считает российско-украинскую войну главным конфликтом XXI века, Украина может рассчитывать на длительную поддержку. Если же она воспринимается как один из локальных кризисов, которые США должны решить на пути к своей основной задаче — экономической схватке с Китаем, — тогда помощь Киеву неизбежно становится предметом торга с другими американскими приоритетами. Именно поэтому война с Ираном потенциально важнее для Украины, чем многие отдельные события на фронте: она меняет цену американского участия.

Эта же ситуация заставляет Европу менять собственную роль. Чем больше Вашингтон оказывается связан Ближним Востоком и Индо-Тихоокеанским регионом, тем сильнее европейские государства должны самостоятельно обеспечивать безопасность континента. И здесь происходит один из наиболее важных исторических парадоксов украинской войны: конфликт, который первоначально воспринимался как кризис европейской безопасности, постепенно заставляет Европу превращаться в самостоятельный военный субъект именно потому, что США больше не могут ей гарантировать свою безоговорочную поддержку. Война тем самым создает давление на европейскую интеграцию не через политическую идеологию, а через status rerum in re.

При этом Европа далеко не едина в вопросе о том, каким должно быть окончание войны. Одни страны, например, Польша, считают, что Россия должна быть остановлена настолько жестко, чтобы впредь не могла начать подобную кампанию; другие, как Франция и Германия, скорее боятся бесконечного конфликта, роста расходов и возможного расширения войны. Одни общества воспринимают Украину как передовую линию защиты Европы, другие начинают воспринимать ее как источник постоянных финансовых и миграционных проблем. Но за этой политической неоднородностью происходит структурное изменение, которое уже невозможно отменить: европейские государства начали значительно серьезнее относиться к собственному оборонному потенциалу, промышленному производству и способности вести длительную войну без расчета на американские склады.

В результате возникает амбивалентная ситуация: Европа политически может становиться более раздробленной и одновременно стратегически более самостоятельной. Европейское единство никогда не было простым единомыслием. Оно может возникать как способность действовать совместно несмотря на политические разногласия, но именно война создает условия для такого нового типа единства: не единства вокруг общей идеологии, а единства вокруг общей необходимости.

Россия тем временем тоже перестала быть той страной, которая начала военные действия в 2022 году. За годы конфликта Москва построила экономические, технологические и военные связи, которые раньше были второстепенными. Особенно важным стало сотрудничество с Северной Кореей. Южнокорейские СМИ сообщали, что Пхеньян поставил России более 15 миллионов артиллерийских боеприпасов и ракет малой дальности, причем северокорейские ракеты повышают свою точность благодаря боевому опыту и российской технической помощи.

Но гораздо важнее то, что война становится обменом военным знанием. Северная Корея получает возможность увидеть, как ее ракеты работают против реального противника, какие системы ПВО способны их перехватывать, какие траектории и методы применения оказываются эффективными. Россия, в свою очередь, получает не только боеприпасы, но и дополнительный человеческий ресурс. В августе американские аналитические источники также сообщали о присутствии северокорейских операторов беспилотников и других специалистов в российской военной системе. Это означает, что украинский фронт постепенно превращается в школу современной войны для государств, которые сами готовятся к будущим конфликтам.

И это уже цивилизационный процесс. Война больше не просто уничтожает технику, она производит знания, которые после окончания войны будут использоваться другими государствами. Северная Корея может вынести из украинской войны опыт, который будет иметь значение на Корейском полуострове; Китай может изучать эффективность западных систем разведки, ПВО, беспилотников и спутниковой поддержки; Россия уже адаптировала собственную военную систему к условиям длительной войны высокой интенсивности. Украина, в свою очередь, стала одним из центров военной беспилотной технологии. Таким образом война интенсифицирует систему даже тогда, когда фронт в течение долгих месяцев почти не меняется. Ее значение определяется не только территориальными изменениями, но и тем, какие институты, технологии и формы международного сотрудничества рождаются внутри конфликта.

Россия, Китай, Иран и Северная Корея: новая Евразия

Особое место в этой системе занимает Китай. Ошибка многих интерпретаций состоит в том, что Китай рассматривают либо как скрытого союзника России, либо как потенциального посредника между Москвой и Киевом. Обе формулы слишком просты. Китайская стратегия гораздо более рациональна, что соответствует китайскому традиционному политическому мышлению еще с древних времен: Пекину необходимо максимизировать собственное стратегическое пространство, избегая преждевременного прямого столкновения с США.

С этой точки зрения затяжная украинская война создает для Китая несколько преимуществ. Она сохраняет Россию в состоянии высокой зависимости от китайской экономики, поскольку европейский рынок для Москвы в значительной степени закрыт, и в то же самое время удерживает значительную часть американского внимания и ресурсов в Европе. Она ускоряет европейское перевооружение, но одновременно создает для Европы стимул к большей стратегической автономии от Вашингтона. Наконец, война позволяет китайским аналитикам изучать современный конфликт практически в реальном времени, наблюдая за применением западных и российских технологий.

Однако было бы ошибкой считать, что Китай заинтересован в бесконечной войне любой ценой. Слишком длительный конфликт создает риски для мировой торговли, энергетики и китайского экономического роста. Поэтому Пекину скорее выгодно управляемое истощение старого порядка, а не хаос. Китай может быть заинтересован в том, чтобы Россия не потерпела стратегического поражения, но одновременно не стремиться к российской победе, которая сделала бы Москву слишком самостоятельной. В этом смысле оптимальная для Китая Россия — не победившая Россия, способная вернуться к европейскому рынку и балансировать между Китаем и Западом, а Россия, которая вынуждена все глубже входить в китайскую экономическую орбиту.

Иранский фактор делает эту конструкцию еще сложнее. Иран является одновременно военным партнером России, важным энергетическим игроком и противником Америки. Китай, в свою очередь, остается одним из главных покупателей иранской нефти, и поэтому для Пекина война США с Ираном имеет амбивалентный характер. С одной стороны, она создает опасность для энергетических потоков и мировой торговли, но другой стороны — она связывает американские ресурсы и политическое внимание. Если Вашингтон одновременно ведет крупную войну на Ближнем Востоке и поддерживает Украину, его способность концентрироваться на Китае объективно уменьшается.

Именно здесь украинская и иранская войны соединяются уже не на уровне вооружений, а на уровне стратегического времени. Китай получает время. Россия получает возможность продолжать войну, Европа — стимул перевооружаться, Иран —создавать давление на американскую систему так, что США вынуждены принять иранские правила игры. Ормузский пролив — не территория, а оператор взаимодействия между силами, которые пока не торопятся вступить в прямое столкновение. 

Украина же оказывается в двойственном положении: она получает политическую поддержку Запада, но конкурирует с Ираном за американские ракетные и противоракетные ресурсы.

В этом заключается принципиальная особенность нового мира: интересы участников больше нельзя разделить на союзнические и враждебные столь четко, как это было, например, во времена Холодной войны. Китай может экономически сотрудничать с Россией, не разделяя всех ее целей. Индия может покупать российскую нефть, сохраняя отношения с США. Европа может поддерживать Украину, одновременно стремясь к прекращению войны. США могут вооружать Украину, но одновременно искать дипломатический выход. Даже Россия может сотрудничать с Ираном и Северной Кореей, не превращаясь в полностью интегрированную систему с ними.

Возникает мир не блоков, а сетей зависимости. И это очень важно для понимания того, чем закончится украинская война. В классической войне мирное соглашение обычно означает, что стороны прекращают воевать и возвращаются к дипломатическим отношениям. Но если современная война встроена в сеть экономических, технологических и военных зависимостей, ее окончание не отменяет саму систему, но лишь переключает ее в другую фазу.

Поэтому Россия после прекращения огня не станет Россией 2021 года. Даже если санкции будут постепенно сняты, европейские государства вряд ли вернутся к прежней энергетической зависимости от Москвы. Российская армия сохранит опыт массового применения дронов, дальнобойных ракет и электронной войны. Северная Корея сохранит опыт сотрудничества с Россией. Китай сохранит расширившееся экономическое влияние на российскую экономику, а сама Россия получит огромное количество ветеранов, измененную оборонную промышленность и политическую культуру, сформированную длительной войной. То же относится к Украине.

Украина: попытка технологического отрыва

Украинское государство за годы войны подверглась перестройке, которая в исторической перспективе может оказаться важнее любого отдельного изменения линии фронта. В 2022 году Украина прежде всего нуждалась в том, чтобы Запад снабжал ее оружием, к 2026 году Украина сама стала источником некоторых военных технологий, особенно в сфере беспилотных систем, программного обеспечения и дальних ударов. Ее атаки на российскую территорию показывают, что Киев пытается компенсировать свое численное и ресурсное неравенство технологически. Россия обладает несоизмеримо большей территорией, населением и промышленными возможностями, поэтому Украина пытается сделать российскую глубину уязвимой, в первую очередь рассчитывая на психологический эффект. 

Это означает переход от войны на линии соприкосновения к войне против инфраструктуры. Если Украина не может победить российскую армию в лобовом столкновении, она стремится воздействовать на нефтяную отрасль, заводы, склады, логистику и другие элементы российской системы. Российская территория перестает быть безопасным тылом, и это, по замыслу врага, должно иметь когнитивный резонанс: государство, которое привыкло вести войну преимущественно за пределами собственной территории, постепенно начинает ощущать войну внутри себя.

Но здесь таится более фундаментальная проблема для самой Украины. Технологическая революция, которую пытается совершить Киев, требует нового типа государства. Массовое производство беспилотников невозможно организовать только работой традиционной бюрократии, оно требует гибкости, конкуренции частных компаний, быстрых решений, постоянного эксперимента и тесного взаимодействия армии с технологическим сектором. В этом смысле Украина пытается создать довольно необычную модель: часть функций классического государства начинает выполняться через гибридную сеть государства, армии, частных предприятий, волонтерских организаций и технологических компаний.

И здесь интересна фигура бывшего министра Украины Михаила Федорова. Его политический потенциал нельзя измерять только вопросом о том, сможет ли он когда-нибудь победить Зеленского на выборах, о чем он прозрачно намекнул в одном из своих последних публичных обращений. Гораздо важнее то, какой тип Украины он собой представляет. Федоров связан с цифровизацией государства и с переходом к технологически ориентированной обороне, после увольнения с поста министра обороны цифровик публично заявил, что Украине необходима смена видения войны и что без изменений в управлении страна рискует проиграть: «я думаю, что сейчас наступил поворотный момент, который определит нашу дальнейшую траекторию, но, похоже, мы постепенно, медленно проигрываем».

Требование Федорова провести выборы — нарушение государственного табу — стало символическим столкновением двух моделей будущего. Зеленский исходит из логики чрезвычайного государства: пока идут военные действия, политическая система должна сохранять максимальную устойчивость. Федоров исходит из противоположной логики: если война становится длительной, чрезвычайный режим сам начинает угрожать устойчивости государства, так как возникает вопрос о легитимности власти и способности общества мирно менять руководство. Зеленский же в августе заявил, что выборы в нынешних условиях могут расколоть страну и фактически уничтожить ее единство.

В этом заключается один из самых глубоких нынешних парадоксов: государство должно стать сильнее, чтобы выиграть войну, но слишком сильное чрезвычайное государство может изменить саму его политическую природу. Украина воюет за право называться «демократическим европейским государством», однако сама продолжительность войны создает условия, в которых демократические процедуры откладываются. Так возникает напряжение между двумя принципами — безопасностью государства и воспроизводством демократической легитимности.

Именно поэтому будущая борьба за власть в Украине будет, вероятно, борьбой не только между персоналиями и кланами, но и между моделями государства. Зеленский символизирует государство мобилизации, которое концентрирует власть для выживания. Федоров может символизировать государство высоких технологий, которое должно выйти из режима чрезвычайности и превратить опыт войны в преимущество. Между ними существует еще множество возможных фигур и центров влияния, и потому было бы преждевременно объявлять Федорова будущим президентом. Но уже сейчас можно говорить о том, что его появление в качестве открытого критика Зеленского показывает: внутри Украины формируется политическое поколение, которое выросло не из довоенной партийной системы, а из войны и цифровой революции.

Если эта тенденция сохранится, после войны Украина может стать государством нового типа. Она будет гораздо сильнее ориентирована на оборонные технологии, ИИ, беспилотные системы, кибербезопасность и высокотехнологичную промышленность. Армия окажется не просто институтом безопасности, а одним из центров инновационной экономики, а государство будет теснее связано с технологическими компаниями. Отношения с Европой будут определяться не только торговлей и политической интеграцией, но и общей системой безопасности.

В этом смысле украинская война уже создает новый социальный класс — людей, для которых технология и война являются не двумя различными сферами, а единой профессиональной средой. Инженер, программист, оператор беспилотника, военный аналитик и предприниматель начинают работать внутри одной системы. Это чрезвычайно важное изменение, поскольку именно такие соединения исторически часто становились основой новых цивилизационных моделей. Промышленная революция изменила государство потому, что объединила производство, транспорт, науку и армию. Цифровая революция меняет государство по похожему принципу, только теперь скорость преобразований значительно выше.

Поэтому Украина может выйти из войны не просто «разрушенной страной, которую нужно восстановить», а страной, обладающей большим военным и технологическим опытом, который будет востребован «Европой без США». 

Зеленский, Федоров и проблема власти после войны

Политическая судьба Зеленского неотделима от того, каким будет окончание войны. Если война закончится соглашением, которое общество воспримет как победу или приемлемый компромисс, Зеленский теоретически может сохранить часть своего политического капитала. Если же соглашение будет выглядеть как вынужденная территориальная уступка, ситуация станет гораздо сложнее. В этом случае президент, который ассоциируется одновременно с сопротивлением и с завершением войны, может оказаться в положении человека, вынужденного защищать соглашение от критики собственных граждан.

Именно здесь появляется страх перед выборами, и этот страх объясняется даже не личными амбициями и желанием Зеленского выжить любой ценой, сколько противостоянием двух моделей государства, отмеченных выше: понятно, что война делает выборы чрезвычайно сложными (миллионы украинцев находятся за границей, часть территорий под огнем, миллионы людей перемещены внутри страны, сотни тысяч находятся на фронте и т. п.), однако фундаментальный вопрос остается: когда чрезвычайная необходимость перестает быть достаточным основанием для отсрочки демократического выбора?

В этом смысле спор Зеленского и Федорова может оказаться историческим даже в том случае, если Федоров никогда не станет президентом. Он уже поставил вопрос, который после войны никуда не исчезнет. Как превратить военное государство обратно в политическое? Или в более общем плане: как сохранить технологическую мобилизацию, не превращая ее в постоянный режим чрезвычайного управления? Ответы на эти вопросы будут определять Украину гораздо дольше, чем конкретный результат следующего президентского голосования.

И здесь возникает любопытная связь с европейской историей. После крупных войн государства часто меняются не потому, что победитель навязывает им новую конституцию, а потому, что война создает новые социальные группы и новые представления о том, каким должно быть государство. Первая мировая война породила массовую политику, расширение избирательных прав и кризис старых элит. Вторая мировая создала социальное государство и новый международный порядок. Холодная война вывела военно-технологический комплекс в качестве глобального политического субъекта, который затем стал одним из источников цифровой революции. Военный конфликт на Украине, по крайней мере, для таких людей, как Федоров, потенциально является экспериментом по превращению государства из административной организации в адаптивную техносистему — в «государство-гипероператор», способное в реальном времени связывать big data, ИИ, человеческий капитал, производство, вооруженные силы, инфраструктуру в единый алгоритм принятия и исполнения решений.

Трамп и американское время

Но ни одна украинская политическая трансформация не может быть понята без американского фактора. Дональд Трамп рассматривает войну прежде всего через призму американского интереса, стоимости участия США и собственной способности продемонстрировать результат. Для него важен вопрос не о том, кто контролирует Донбасс, а вопрос о том, может ли Вашингтон завершить конфликт, который стал одним из символов неэффективности американской внешней политики последних лет.

Здесь особенно существенен американский политический календарь. В 2026 году США проходят через промежуточные выборы, а в 2028 году состоятся следующие президентские выборы. Для любой администрации это означает сокращение политического времени. Даже если Трамп не будет лично баллотироваться снова (что все же маловероятно), его партия будет стремиться войти в президентскую кампанию 2028 года с аргументом, что республиканская администрация умеет завершать войны и перестраивать внешнюю политику. Украина — волей-неволей часть внутреннего американского календаря.

Именно это объясняет особое значение идеи дипломатического окна до лета 2027 года. Зеленский в августе 2026 года заявил, что видит окно для американского посредничества до лета следующего года; Украина вместе с американскими и европейскими представителями работает над кратким предложением для Москвы, включающим прекращение огня и американскую идею свободной экономической зоны в восточном Донбассе под управлением третьей стороны.

Важный момент, который показывает, что возможный мир уже ищут не только через формулу «Россия отказывается от территорий, Украина получает гарантии». Вместо этого появляется попытка временно отделить территориальный вопрос от вопроса экономического и политического управления. Свободная экономическая зона, международное или нейтральное управление и отложенное решение суверенного вопроса — не что иное как попытка найти юридически несовершенную, но политически работоспособную конструкцию.

Подобные конструкции особенно характерны для конфликтов, в которых стороны не могут согласовать фундаментальный вопрос, но могут согласовать режим, позволяющий не воевать. И если такая модель появится, она будет означать важнейшее изменение самого понятия мира. Мир станет не восстановлением довоенного состояния, а созданием промежуточной архитектуры, в которой окончательный статус спорных территорий откладывается, но взамен создаются механизмы безопасности, экономики и международного контроля.

Для Трампа такая конструкция может быть привлекательна по той причине, что она позволяет представить прекращение войны как однозначный успех администрации Трампа, не требуя от США долгосрочного управления Украиной. Для Украины, по версии нынешних властей, она может быть приемлема только при наличии четких гарантий безопасности. Для Европы она может стать интересной, если европейские государства получат реальную роль в обеспечении соглашения. Для России она может иметь смысл только в том случае, если Москва решит, что продолжение войны больше не отвечает поставленным задачам. Это ключевой момент: военные действия заканчиваются не тогда, когда стороны начинают «лучше понимать друг друга», а когда меняется расчет стоимости продолжения войны — экономически и символически.

Четыре сценария окончания войны

Первый сценарий можно назвать большой сделкой. В этом случае США используют дипломатическое давление, Европа обеспечивает военную составляющую, Украина соглашается на прекращение огня без немедленного окончательного решения территориального вопроса, а Россия получает выгодный для нее выход из войны. Донбасс может оказаться в особом международном режиме, который формально не решает вопрос суверенитета, но делает возобновление войны гораздо сложнее. Украина получает долгосрочные гарантии безопасности, европейское вооружение и ускоренное экономическое сближение с ЕС. Россия получает возможность заявить, что она добилась признания определенных «реалий на земле», даже если не получает юридического признания всех территориальных требований.

Это был бы не классический мирный договор, а архитектура управляемого конфликта. Его преимуществом было бы прекращение массового кровопролития. Его недостатком — «квантовая» политическая неопределенность, однако такая неопределенность порой оказывается относительно надежной и приемлемой формой мира для сторон, которые не в состоянии договориться об истине прошлого.

Второй сценарий — замороженная война. Он может возникнуть, если ни Россия, ни Украина не согласятся на большую сделку, но обе стороны придут к выводу, что продолжение интенсивных боевых действий слишком дорого. Тогда фронт стабилизируется, возникнет длительное перемирие без окончательного политического соглашения. Украина продолжит вооружаться, Россия будет продолжать выдвигать свои территориальные требования, Европа продолжит перевооружаться, а США будут постепенно сокращать свое присутствие, смещая главный фокус на Китай.

На первый взгляд это выглядит как плохой исход, но исторически замороженный конфликт иногда создает пространство для постепенного изменения общего фона. Украина сможет восстановить экономику, интегрироваться в европейские институты и одновременно сохранить армию, разумеется, при условии, что Европа захочет в ней видеть нечто большее, чем просто свою лиминальную территорию (что пока отнюдь не очевидно). Россия окажется перед выбором между дальнейшей милитаризацией и нормализацией с медленным, но верным восстановлением полноценного гражданского общества. Китай продолжит расширять влияние на российскую экономику. Европа превратится в более самостоятельную военную систему. В этом случае война закончится не событием, а процессом.

Третий сценарий — российское истощение и более сильная переговорная позиция Украины. Он предполагает, что российская экономика, людские ресурсы или военная промышленность начинают испытывать ограничения, которые невозможно компенсировать внешней помощью. Украинские дальние удары продолжают воздействовать на российскую инфраструктуру, Европа наращивает производство, а Россия не получает достаточного преимущества на фронте. Тогда Москва может оказаться перед необходимостью согласиться на гораздо менее выгодные условия.

Однако этот сценарий следует принимать как маловероятный. Россия уже доказала способность адаптироваться к санкциям, мобилизовать промышленность и компенсировать часть дефицита импортозамещением. Мобилизационный ресурс России еще далеко не исчерпан; Северная Корея остается важным партнером и источником боеприпасов, Китай обеспечивает России экономический рынок, поэтому украинская стратегия истощения может рассматриваться как имеющая какой-то смысл только в том случае, если Киев способен поддерживать собственную промышленную и технологическую динамику быстрее, чем Москва мобилизовать остальные ресурсы, что, по правде говоря, весьма проблематично. 

Четвертый сценарий — украинский политический перелом. Таковой может произойти после прекращения огня, но может начаться еще до него. Если общество придет к выводу, что военная модель управления больше не работает, давление на Зеленского возрастет. В этом случае Федоров или другая фигура нового поколения может стать центром политической перестройки, что необязательно будет означать резкий разрыв с Зеленским. Возможна постепенная передача власти от военной политической культуры к технологической.

Наконец, существует пятый сценарий — самый масштабный и одновременно наиболее трудно реализуемый: большой глобальный обмен. В этом случае Украина становится частью более широкого соглашения между США, Россией, Европой и опосредованно Китаем и Ираном. Украина получает гарантии безопасности и программу реконструкции. Россия в свою очередь получает постепенное снятие части санкций и возможность вернуться, пусть частично, в международную экономическую систему.

Что касается США, то они получают возможность сократить прямое участие в европейской войне и сосредоточиться на Китае. Китай получает стабилизацию энергетических рынков и сохранение России в качестве партнера. Иран получает определенный дипломатический выход из конфронтации.

Такой сценарий сегодня кажется почти невыполнимым, поскольку требует слишком большого количества взаимных уступок. Однако крупные международные системы иногда заканчивают войны именно через пакеты, в которых ни одна сторона не получает всего, чего хотела изначально.

Что на самом деле означает «победа»

Если победой для Украины считать возвращение территорий в границы 1991 года, то этот сценарий следует рассматривать из разряда фантастических. Если победой считать сохранение независимого украинского государства, интеграцию в Европу — большой отдельный вопрос, хочет ли этого Европа в действительности, — тогда в принципе возможны гораздо более разнообразные формы окончания войны.

Но существует еще более глубокий уровень. Украина может проиграть часть территории и одновременно выиграть свое будущее, если ей удастся построить новый тип государства, основанного на технологиях и выгодной территории, гораздо в большей степени, чем на неработающих идеологических конструктах, сильно раздражающих даже ее ближайших союзников, как Польша, которая устами своего министра обороны Владислава Косиняка-Камыша пообещала Украине «большие проблемы» с евроинтеграцией в случае внесения бандитов из УПА в Национальный пантеон. И здесь снова мерцает тот же самый вопрос: готова ли Европа, которая до сих пор психополитически не рассматривает Украину как часть себя, предоставить ей нечто большее, чем свои вооружения?

Европа после Украины

Возможно, самое недооцененное последствие войны заключается в том, что она разрушает саму концепцию послевоенной Европы. После 1945 года европейская интеграция строилась на предположении, что война между крупными европейскими государствами больше не является центральной угрозой. Экономическая взаимозависимость должна была сделать войну бессмысленной, а после окончания холодной войны к этому добавилась вера в постепенное расширение либерального европейского порядка. Сегодня этой уверенности больше ни у кого нет.

Самая распространенная ошибка при обсуждении послевоенного будущего — предположение, что существует некая точка «после войны», в которой можно просто восстановить довоенный порядок. Такой точки не существует. Россия больше не является обычным энергетическим партнером Европы, Европа больше не может считать американский военный ресурс бесконечным, США больше не могут одновременно уделять одинаковое внимание Европе, Ирану и Китаю. Китай больше не является просто экономическим конкурентом США, вступив с ними в идеологический поединок. Северная Корея получила новый военный опыт, а Иран стал частью более широкой системы стратегического противостояния. Украина превратилась из периферийной европейской страны в центральный узел, где переплетены чуть ли не все евроазиатские интересы. Мирный договор, каким бы он ни был, будет лишь юридической точкой окончания одной фазы мультивекторного исторического процесса, начавшегося в 2022 году.

Война, как бы трагически нелепо ни звучало, оказалась триггером цивилизационной перестройки не потому, что кто-то заранее разработал такой план, а потому что возникающая на наших глазах цивилизация требует новых инструментов для ее создания. Строго говоря, происходящее сейчас — еще не построение цивилизации per se, а только замена и калибровка инструментария, которым она будет строиться. Покамест мы строим не само здание, а подъемный кран.

Аспекты новой цивилизации

Если понимать цивилизацию не как культурную систему в узком смысле, а как устойчивую архитектуру отношений между человеком, государством, технологией, войной, экономикой и другими государствами, то можно видеть, что война на Украине оказывается началом цивилизационного перелома.

Во-первых, изменяется государство. Оно становится более цифровым, технологичным и одновременно более зависимым от способности мобилизовать общество и ресурсы. Граница между гражданской и военной инфраструктурой размывается, государство больше не может отделить безопасность от экономики; энергетика, связь, транспорт, big data и производство становятся объектами войны.

Во-вторых, изменяется армия. Массовый дешевый беспилотник начинает играть роль, которую раньше выполняла дорогостоящая авиация. ИИ ускоряет принятие решений на порядки. Спутниковая разведка становится почти столь же важной, как традиционная агентурная разведка. Производитель программного обеспечения становится частью оборонной системы. Война постепенно превращается в соревнование не только армий, но и скоростей технологической адаптации.

В-третьих, меняется Европа. Из туристического рая и зоны отелей, ресторанов и комфорта она постепенно превращается в территорию обороны с бюджетом в сотни миллиардов евро, выделенными на перевооружение и создание современных вооруженных сил. После 1945 года Европа рассматривала себя как территория, где наступил «вечный мир», о котором говорил Кант в своей известной речи: мир — это не состояние, когда не ведутся военные действия, его необходимо построить путем создания таких институтов, законодательств и правил, при которых война перестанет быть рациональным способом организации отношений. Это европейское состояние подошло к концу.

В-четвертых, меняется сам человек в политике. Фигура солдата, инженера, программиста, оператора дрона и предпринимателя начинает объединяться в одном новом образе — человека технологической войны. И это, возможно, одна из наиболее глубоких перемен наших дней. Государство будущего будет нуждаться не только в солдатах и чиновниках, но в людях, способных быстро создавать новые технологии и превращать их в инструменты коллективной безопасности.

Если война завершится большой сделкой, мы получим Европу, в которой Украина становится частью нового механизма коллективной безопасности, а территориальные конфликты регулируются через сложные промежуточные решения. Если она заморозится, Европа превратится в частично милитаризованную зону с режимом ожидания новых вспышек конфликта, которые могут возникнуть в любой момент в отсутствие кантовских требований прочного миропорядка. Если Россия будет достаточно истощена, может возникнуть новый баланс сил в Восточной Европе. Если произойдет украинский политический перелом, возникнет новое поколение элит, выросших из войны и цифровой революции, Украину ждет смена государственной модели управления, ну а если вдруг случится глобальная сделка, украинская война станет частью более масштабного перехода от американской однополярной системы к многополюсному миру.

Ни один из этих сценариев не вернет нас в 2021 год. Поэтому наиболее важным оказывается не вопрос о том, кто выиграл конкретное сражение, а вопрос о том, какие институты и технологии переживут войну. Государства могут потерять территории и восстановить их через десятилетия. Но если они теряют способность создавать технологии, поддерживать институты и воспроизводить легитимную власть, последствия оказываются гораздо более глубокими.

Таким образом, украинская война уже вышла за пределы вопроса о том, кому будет принадлежать тот или иной город, она стала испытанием разных моделей цивилизационного устройства. Российская модель предлагает частично мобилизационное государство, в котором безопасность и военная сила получают приоритет над политической конкуренцией. Украинская модель пытается соединить европоцентризм, зависимость от США с чрезвычайной мобилизацией и одновременно перейти к технологическому государству. Европейская модель ищет способ совместить остаточный комфорт с относительной военной самостоятельностью. США, приняв на данный момент «доктрину Донро» (Donroe Doctrine), стремятся сохранить влияние в зоне своих традиционных интересов, в первую очередь в западном полушарии. Китайская модель предлагает сочетание экономической зависимости партнеров, стратегического терпения и непреклонного расширения своего пространства влияния.

Так, украинская война перестала быть только столкновением тех или иных территориальных притязаний, превратившись в конфликтующие модели организации будущего. На поле боя испытываются не только армии, но и сами государства — в первую очередь их способность мобилизовать общество, технологии, экономику и институты. Вопрос о том, чем закончится эта война, в конечном счете является вопросом о том, какая из моделей окажется способна не только выжить, но и стать прообразом следующего мирового порядка.

Аркадий Недель, профессор кафедры философских наук МГЛУ.

#АркадийНедель

* Мнение автора может не совпадать с позицией редакции.