Комментарий
2305 6 октября 2026 16:34

Война, которой никто не хочет

Аркадий Недель философАркадий Недель

Аркадий Недель
философАркадий Недель
Парадоксы ядерного сдерживания и ближайшие перспективы 

Вопрос о вероятности ядерной войны осенью 2026 года уже нельзя обсуждать в привычной логике холодной — или не очень — войны, когда основным сценарием считался сознательный стратегический удар одной сверхдержавы по другой. Современный риск устроен иначе. Он складывается из нескольких конфликтов, которые сами по себе остаются ограниченными, но постепенно размывают границы допустимого: российско-украинская война, прямое военное вовлечение США в конфликт с Ираном, рост европейских оборонных расходов, атаки на инфраструктуру в глубине территории противника, кризис прежней системы контроля над вооружениями и все более частое использование ядерной риторики как инструмента политического давления. Именно наложение этих процессов, а не какой-либо один из них, делает нынешний момент опасным.

При этом важно сразу провести различие между тремя уровнями риска. Первый — единичное или демонстрационное применение нестратегического ядерного оружия в региональном конфликте. Второй — ограниченный ядерный обмен, в который непосредственно вовлекаются Россия и одна или несколько стран НАТО. Третий — полномасштабная стратегическая война России и США с массированным применением межконтинентальных систем. Эти сценарии связаны, но вероятность каждого следующего существенно ниже предыдущего. Ядерная эскалация не является лестницей, по которой государства автоматически поднимаются до последней ступени: на каждом этапе существуют политические, военные и психологические возможности остановиться.

Тем не менее общий фон ухудшился. SIPRI в докладе 2026 года отмечает, что все девять ядерных держав продолжают модернизировать арсеналы, а роль ядерного оружия в национальной стратегии возрастает1. Bulletin of the Atomic Scientists в январе передвинул символические «Часы Судного дня» к 85 секундам до полуночи, отдельно указав на войны, ведущиеся «под ядерной тенью», и на почти полное отсутствие устойчивого диалога по стратегической стабильности2. Эти оценки не являются вероятностными моделями, однако они точно фиксируют изменение среды: политическая цена разговоров о ядерном оружии снизилась, тогда как число ситуаций, в которых ошибка интерпретации может иметь военное продолжение, выросло.

Поэтому правильный вопрос сегодня звучит не «решится ли кто-либо начать ядерную войну?», а иначе: может ли последовательность рациональных на каждом отдельном шаге решений привести участников туда, куда ни один из них первоначально не хотел попасть?

Главным источником непосредственного ядерного риска остается война на Украине. Она соединяет три опасных свойства. Во-первых, Россия является крупнейшей ядерной державой и воспринимает исход войны не только как вопрос внешней политики, но и как вопрос статуса, безопасности и устойчивости собственной стратегической позиции. Во-вторых, Украина получает вооружение, разведывательную и финансовую поддержку от стран НАТО, хотя формально альянс не является стороной войны. В-третьих, технологическая граница между фронтом и глубоким тылом практически исчезла: беспилотники и ракеты9 позволяют поражать объекты, которые еще несколько лет назад считались относительно защищенными.

Выступление Владимира Путина на заседании клуба «Валдай» 1 октября 2026 года хорошо показывает двойственную природу российской ядерной доктрины. С одной стороны, Путин говорил о необходимости избежать применения ядерного оружия и о катастрофическом потенциале современных арсеналов. С другой — отвечая на вопрос о Калининграде, он заявил, что в случае прямого нападения на российскую территорию «неизбежно и немедленно» возникнет вопрос применения всех вооружений, находящихся в распоряжении России3. Принципиально важно, что он отдельно уточнил: Москва не утверждает заранее, что ответ обязательно будет ядерным; выбор конкретных средств остается за российским руководством. Это оставляет пространство для неопределенности — классический элемент ядерного сдерживания, но одновременно повышает риск неправильного прочтения сигнала.

Доктринальный акцент Путина: мы не собираемся применять это оружие первыми, но при этом сам ядерный дискурсивный фон, понятно, не может не вызывать волнений. Исследование российских политических и военных дискуссий после 2022 года обнаружило заметное увеличение ядерной темы, но не обнаружило сопоставимого перехода военных элит к представлению о нестратегическом ядерном оружии как о нормальном инструменте ведения войны4. 

Сет Баум из Global Catastrophic Risk Institute формулирует главный механизм риска иначе: опаснейшим моментом может стать не заранее спланированная ядерная операция, а ощущение стратегического отчаяния — ситуация, в которой российское руководство решит, что обычные средства больше не позволяют предотвратить неприемлемое поражение5. Это важное различие. Пока российское руководство считает, что время, ресурсы и военная динамика позволяют продолжать борьбу, стимул пересечь ядерный порог остается ограниченным. Риск резко меняется, если возникает сочетание военного поражения, угрозы территории, разрушения критических стратегических объектов и ощущения утраты контроля.

Однако сценарий стратегического отчаяния требует дополнительного условия: недостаточно объективного ухудшения военной ситуации, необходимо, чтобы руководство одновременно сочло обычные инструменты исчерпанными, а цену дальнейшего отступления — неприемлемой. Между реальным положением на фронте и политическим восприятием этого положения всегда существует зазор. Именно в нем возникают наиболее опасные ошибки: ограниченное поражение может быть воспринято как начало общего обрушения, а попытка противника остановить наступление — как подготовка к окончательному устранению угрозы. 

Экономическое положение России поэтому имеет к ядерному риску не прямое, а опосредованное отношение. Полувоенная экономика сама по себе не делает применение ядерного оружия вероятным; более того, государство, способное продолжать обычную войну, имеет меньше причин переходить к чрезвычайным средствам. В 2026 году российская экономика демонстрирует замедление и возрастающую стоимость войны, но не признаки немедленного системного коллапса. МВФ прогнозирует рост реального ВВП России примерно на 1,1% и инфляцию около 5,6%6. Одновременно бюджетный дефицит существенно вырос: министр финансов Антон Силуанов в сентябре говорил примерно о 3 процентах ВВП по итогам года, почти вдвое выше первоначального плана7. Путин на Валдае признал, что удары по нефтеперерабатывающей и иной инфраструктуре нанесли экономике измеримый ущерб, оценивая его примерно в один процент ВВП.

Это создает давление, но пока не создает ситуации, в которой ядерная эскалация становится экономически рациональным выходом. Скорее наоборот: сохраняющаяся способность финансировать войну уменьшает потребность в резком скачке по лестнице эскалации. Опасным было бы другое сочетание — быстрый военный перелом одновременно с экономическим шоком и политическим ощущением, что обычная война перестает быть управляемой.
Европейская сторона также не демонстрирует институционального отхода от Украины. В апреле ЕС согласовал кредитную рамку в 90 млрд евро на 2026–2027 годы для бюджетных и оборонных потребностей Украины; летом к механизму присоединилась Великобритания8. В июне Европейский совет вновь зафиксировал намерение продолжать политическую, финансовую и военную поддержку, включая ПВО, боеприпасы, беспилотники и ракеты. Поэтому распространенная формула «Европа устала от войны» требует уточнения. Усталость существует на уровне части электората и усиливает радикальные партии, однако сравнительные исследования европейской политики пока не находят свидетельств того, что war fatigue стала доминирующей установкой основных правящих партий10. 

Гораздо важнее другое изменение: европейские элиты все чаще воспринимают украинскую войну не как удаленный кризис, а как элемент собственной обороны. Это увеличивает объем поддержки Киева, но одновременно делает осторожнее отношение к действиям, способным привести к прямой войне НАТО с Россией. Даже при росте оборонных бюджетов европейские правительства сталкиваются с финансовыми ограничениями; Reuters отмечал, что выполнение новых натовских ориентиров особенно трудно для Великобритании, Франции и Италии11. Такая смесь политической решимости и материальной ограниченности скорее способствует длительной поддержке Украины, чем сознательному поиску прямого столкновения.

Особое место занимает Великобритания. Лондон остается одним из наиболее последовательных сторонников Украины: совокупные британские обязательства оцениваются правительством примерно в 25 млрд фунтов, из которых 16 млрд приходится на военную поддержку12. Великобритания вместе с Францией играет ведущую роль в «коалиции желающих» и участвует в обсуждении будущих гарантий безопасности. Одновременно Великобритания — ядерная держава13, поэтому ее более активная роль имеет и сдерживающий, и эскалационный эффект. Она повышает цену прямого российского нападения на европейские страны, но делает особенно важным сохранение различия между помощью Украине и непосредственным участием британских сил в войне с Россией.
Настроения европейских военных и политических элит нельзя свести к стремлению «готовиться к войне». В них сосуществуют два тезиса: Россия должна быть сдержана, а прямой конфликт с ней должен быть предотвращен. Финский президент Александр Стубб в августе 2026 года, ссылаясь в том числе на разведывательную информацию, публично заявил, что не видит доказательств подготовки России к нападению на НАТО и считает попытку проверить альянс военным путем нерациональной14. Это примечательно именно потому, что Финляндия непосредственно граничит с Россией и после 2022 года отказалась от прежнего нейтралитета.

При этом готовность европейских правительств увеличивать военную помощь нельзя автоматически приравнивать к готовности обществ принять прямую войну с ядерной державой. Между этими позициями лежит политически важный разрыв: поддержка Украины может оставаться устойчивой именно потому, что избиратели и правительства рассчитывают сохранить конфликт за пределами прямого столкновения НАТО и России. В кризисной ситуации этот негласный расчет станет самостоятельным ограничителем европейских решений — хотя не обязательно ограничителем случайной эскалации.

Но существует и обратная тенденция. Европа модернизирует инфраструктуру ядерного сдерживания, получает самолеты F-35, способные участвовать в ядерных миссиях НАТО, и обсуждает более самостоятельную европейскую компоненту сдерживания на базе французского и британского потенциалов15. Это не означает подготовки к первому удару. Скорее речь идет о страховании от неопределенности американских гарантий. Однако чем больше акторов вовлекается в ядерное планирование, тем сложнее кризисная коммуникация.

Роуз Геттемюллер, бывший заместитель генерального секретаря НАТО и один из наиболее опытных американских специалистов по контролю над вооружениями, в 2026 году обратила внимание на другую проблему: привычные представления о красных линиях становятся менее надежными. Украинские операции уже затрагивали российские стратегические объекты, которые Москва ранее связывала со своим ядерным сдерживанием, но ожидаемой ядерной реакции не последовало16. Это можно прочитать оптимистически — порог применения высок. Но есть и менее успокаивающая интерпретация: стороны постепенно привыкают нарушать ограничения, которые еще недавно считались слишком опасными. Если каждое предыдущее пересечение красной линии осталось без катастрофического ответа, возникает соблазн считать безопасной следующую.

Второй контур риска связан с Ираном. В 2026 году Соединенные Штаты оказались непосредственно вовлечены в военные действия против Ирана, тогда как параллельно Вашингтон остается ключевым участником европейской системы сдерживания и посредником в украинском конфликте. Одновременность двух кризисов важна прежде всего потому, что она распределяет внимание, боеприпасы, политический капитал и способность администрации управлять эскалацией.

Американская политика при Дональде Трампе демонстрирует сочетание высокой готовности применять обычную военную силу и столь же сильного стремления представить конфликт как управляемый посредством давления и сделки. Белый дом летом подчеркивал готовность сохранять «максимальное давление» на Иран и не допустить появления у Тегерана ядерного оружия17. При этом внутри США война непопулярна: мартовский опрос Pew показал, что большинство американцев считало начало военной операции против Ирана неправильным решением и не одобряло управление конфликтом президентом18. Это ограничивает политическую свободу для бесконечного расширения войны, хотя не гарантирует сдержанности в остром кризисе.

Оценивать «психологическую готовность Трампа ответить» следует особенно осторожно. Психологический диагноз публичному лидеру невозможен и методологически ненадежен. Но наблюдаемое политическое поведение позволяет сказать другое: администрация продемонстрировала готовность использовать значительную обычную силу, одновременно сохраняя переговорный канал. Поэтому в случае российского ограниченного ядерного применения наиболее правдоподобным первым американским ответом остается не автоматический ядерный удар, а попытка нанести чрезвычайно тяжелый военный и политический ущерб России обычными средствами, восстановив сдерживание без немедленного перехода к стратегическому обмену. НАТО официально формулирует позицию сходным образом: применение Россией ядерного оружия «фундаментально изменило бы природу конфликта» и имело бы тяжелые последствия, но альянс намеренно не фиксирует заранее точную форму ответа19. 

Здесь обнаруживается противоречие самой стратегии непредсказуемости. Угроза решительного ответа способна удержать противника от рискованного шага, но только если он правильно представляет себе границы этого ответа. Когда же политический лидер сознательно избегает определенности, противник может одновременно переоценить готовность к войне и недооценить возможность компромисса. Два параллельных кризиса увеличивают не только нагрузку на американские ресурсы, но и число сигналов, которые Москва, Тегеран и союзники США вынуждены интерпретировать в условиях недостатка информации.
Иранский кризис несет иной ядерный риск. МАГАТЭ весной не подтверждало существования структурированной иранской программы производства ядерного оружия; одновременно после ударов сохраняются знания, материалы и стимулы, которые военная кампания не может уничтожить полностью20. Вали Наср предупреждает, что худший исход затяжной войны — более изолированный и жесткий иранский режим, для которого приобретение ядерного оружия может стать способом гарантировать выживание21. Таким образом, война, начатая в том числе под лозунгом предотвращения иранской бомбы, при неблагоприятном развитии способна усилить долгосрочный мотив к ее созданию.

Китай занимает в этой конфигурации особое место: это, пожалуй, единственная великая держава, которая одновременно достаточно близка к Москве, достаточно влиятельна в отношении Тегерана и достаточно тесно связана с мировой экономикой, чтобы воспринимать ядерную эскалацию как поражение собственной стратегии. Китайская позиция не сводится к абстрактному пацифизму. В ней соединяются экономический расчет, страх перед распространением ядерного оружия и весьма традиционное представление о государственном разуме: сила имеет смысл лишь до той границы, за которой ее применение уничтожает саму возможность извлекать из силы политическую выгоду. Ядерная война России и НАТО разрушила бы международную экономическую систему, от которой по-прежнему зависит китайское развитие; ограниченное российское применение создало бы опасный прецедент и могло бы ускорить ядерное вооружение Японии и Южной Кореи; появление ядерного Ирана аналогично усилило бы стимулы к распространению оружия на Ближнем Востоке. Для Пекина, иначе говоря, ядерный порог является не просто военной границей. Это граница между политикой как управлением соотношением сил и политикой как утратой контроля над последствиями собственной силы.

Официальная китайская формула при этом необычайно категорична. В феврале представитель МИД Мао Нин сформулировала ее почти афористически: «ядерное оружие не должно применяться, ядерная война не должна вестись», добавив призыв избегать шагов, способных породить «непонимание, ошибочный расчет и даже эскалацию»22. В апрельском рабочем документе к Обзорной конференции ДНЯО Пекин снова напомнил формулу пяти ядерных держав: «ядерную войну невозможно выиграть и ее нельзя вести», а следующим логическим шагом назвал уменьшение роли ядерного оружия в национальной политике безопасности и принятие обязательств о неприменении первым23. Китай особо подчеркивает, что остается единственной из пяти официальных ядерных держав, взявшей на себя безусловное обязательство не применять ядерное оружие первой.

В отношении Ирана китайская лексика становится еще жестче. Постоянный представитель КНР при ООН Фу Цун в марте заявил: «применение силы не является правильным способом разрешения международных споров» и предупредил против возвращения мира к «закону джунглей»24. Китайская дипломатия утверждает, что удары по находящимся под гарантиями МАГАТЭ ядерным объектам не только опасны сами по себе, но и подрывают режим нераспространения: государство, видящее, что неядерный статус не защищает его от нападения, может сделать прямо противоположный вывод о ценности обладания бомбой. В мае китайский представитель на конференции ДНЯО выразил эту мысль предельно ясно: военные удары по таким объектам «существенно увеличивают риски распространения»25. Здесь китайский аргумент выходит за рамки защиты Ирана. Это тезис о структуре международного порядка: если безопасность начинает зависеть от наличия ядерного оружия, сама система нераспространения постепенно превращается в механизм, поощряющий то, что она должна предотвращать.

Вместе с тем китайское влияние не следует преувеличивать. Экономическая зависимость от партнера не равнозначна передаче ему права определять вопросы войны и мира, особенно если Москва сочтет ситуацию экзистенциальной. Кроме того, Пекин должен учитывать собственный конфликт интересов: чрезмерное давление на Россию может ослабить важного стратегического партнера, а недостаточное — подорвать китайские интересы в сохранении международной предсказуемости. Поэтому Китай выступает весомым, но не гарантированным предохранителем.

Значение Китая особенно велико в российском сценарии. Пекин, разумеется, не располагает правом вето на решения Москвы, и было бы ошибкой превращать российско-китайское партнерство в отношение политической зависимости. Но Россия не может не учитывать позицию крупнейшего стратегического и экономического партнера. Применение ядерного оружия против Украины поставило бы Москву перед опасностью утратить не только часть китайской поддержки, но и гораздо более широкое преимущество — возможность представлять войну незападному миру как конфликт вокруг архитектуры безопасности, а не как разрушение одного из фундаментальных международных табу. Именно поэтому Сет Баум среди мер снижения риска отдельно называет давление Китая и Индии.

Здесь возникает своеобразная философия предела. Ядерное оружие дает государству предельную способность к разрушению, но именно поэтому оно чрезвычайно плохо конвертируется в положительный политический результат. Чем абсолютнее средство, тем уже пространство его рационального применения. Для Китая, чья внешняя политика построена на длительном накоплении экономического и политического влияния, эта мысль особенно органична. Победа, после которой исчезают рынки, рушатся логистические цепочки, союзники начинают создавать собственные бомбы, а решения великих держав становятся непредсказуемыми, перестает быть победой в обычном политическом смысле.

Китайский политолог Тун Чжао обращает внимание на более общую проблему: на примере ядерных отношений Китая и США он показывает, как растущий разрыв во взаимном восприятии намерений способен порождать опасную динамику соперничества, к которой ни одна из сторон сознательно не стремится26. Каждая сторона описывает собственную стратегию как оборонительную, а действия противника — как наступательные. Это, вероятно, наиболее точное описание сегодняшнего механизма риска и в Европе. Россия считает расширение западной военной помощи подтверждением наступательных намерений НАТО; европейские государства воспринимают российские угрозы и гибридные операции как доказательство необходимости усиливать сдерживание. Оба ответа внутренне рациональны, но вместе они способны образовать самоподдерживающуюся спираль.

Именно поэтому присутствие Китая имеет стабилизирующий эффект не потому, что Пекин является неким «союзником мира», а потому, что сохранение ядерного табу соответствует китайскому пониманию собственной силы. Китай заинтересован в более многополярной системе и в ограничении американского доминирования, но не в разрушении самой среды, внутри которой китайская мощь может возрастать. В этом смысле Пекин выступает не столько моральным посредником, сколько хранителем предсказуемости. А предсказуемость — одна из немногих вещей, без которых ядерное сдерживание перестает быть сдерживанием и превращается в игру с неизвестными правилами.

Что в таком случае говорят эксперты в совокупности? Их позиции заметно расходятся, но не хаотично. Роуз Геттемюллер считает эрозию привычных ограничителей стратегической стабильности серьезной проблемой. Сет Баум видит главный риск в возможном ощущении отчаяния российского руководства. Лоуренс Фридман в своих работах о российско-украинской войне последовательно подчеркивал устойчивость ядерного сдерживания при условии, что НАТО не вступает в прямую войну с Россией. Исследование 25 внешнеполитических экспертов, проведенное украинским фондом Democratic Initiatives в конце 2025 года, показало, что 20 из 25 считали российское применение ядерного оружия против Украины маловероятным или практически невозможным, а 23 из 25 низко оценивали вероятность удара по европейским странам27. Вали Наср видит долгосрочную опасность в том, что война с Ираном способна не уничтожить, а усилить стимул Тегерана к ядерному вооружению. Тун Чжао подчеркивает роль взаимного неправильного восприятия. Наконец, SIPRI фиксирует системный фон: модернизация арсеналов идет практически во всех ядерных государствах, а риск ошибки и эскалации возрастает.

Из этого следует парадоксальный вывод. Ядерная война сегодня одновременно менее вероятна, чем может показаться по политической риторике, и более реальна, чем следует из простого рассуждения «никто не хочет самоубийства». Сдерживание продолжает работать. Ни Москва, ни Вашингтон, ни Лондон, ни Париж, ни Пекин не демонстрируют заинтересованности в стратегическом обмене. Экономические и военные элиты понимают разрушительность такого исхода. Китай активно заинтересован в его предотвращении. Даже жесткие заявления обычно оставляют противнику выход и сохраняют неопределенность относительно конкретного ответа.

Но риск сместился из области намерения в область процесса. Это, вероятно, главный вывод всей картины. Политическая мысль привыкла искать войну в намерениях: кто хочет напасть, кто готов применить оружие, кто решился перейти красную линию. Ядерная эпоха требует иной оптики. Катастрофа может возникнуть не потому, что один из участников ее выбрал, а потому, что каждый последовательно выбирал менее плохой вариант из тех, которые оставил ему предыдущий шаг противника. Наиболее опасна цепочка: крупный удар по российской территории или стратегическому объекту — российский ограниченный ответ — гибель военнослужащих НАТО или удар по инфраструктуре страны альянса — масштабная обычная ответная операция — ошибочная интерпретация подготовки противника как подготовки к обезоруживающему удару. В такой последовательности ни один лидер не обязан заранее желать ядерной войны.

Здесь и находится парадокс сдерживания. Оно работает благодаря уверенности противника, что существует предел, который нельзя пересечь, но для убедительности этот предел не должен быть совершенно прозрачным. Слишком ясная красная линия позволяет действовать вплотную к ней; слишком туманная увеличивает вероятность случайного пересечения. Современная российско-западная конфронтация постепенно приблизилась именно к этой зоне: стороны хотят сохранить неопределенность, необходимую для сдерживания, и одновременно все чаще проверяют на практике, что именно противник считает неприемлемым. Опасность появляется тогда, когда накопленный опыт безнаказанного риска принимают за доказательство отсутствия предела вообще.

На горизонте ближайших двенадцати месяцев моя сценарная оценка вероятности хотя бы одного боевого применения ядерного оружия составляет примерно 5–7%. Вероятность прямого ограниченного ядерного обмена между Россией и НАТО/США мы оцениваем в 2–3 процента, а полномасштабной стратегической войны — приблизительно в 1% или ниже. Это оценки наступления соответствующих событий в течение одного и того же периода, а не вероятности перехода к следующей стадии при условии, что предыдущая уже произошла. Сценарии частично вложены друг в друга, поэтому складывать проценты нельзя. Даже наиболее высокая оценка означает, что сохранение ядерного табу остается преобладающим исходом; однако для события с последствиями такого масштаба вероятность в несколько процентов не может считаться пренебрежимо малой.

Эти числа не являются результатом статистической модели или частотного расчета: уникальность ситуации не позволяет вывести их с математической точностью. Это экспертные интервалы, предназначенные прежде всего для сопоставления сценариев и выявления факторов, которые могли бы заставить пересмотреть прогноз. Риск повышают удары по стратегически чувствительным объектам, ощущение утраты контроля, размывание красных линий, одновременная вовлеченность США в два кризиса и деградация механизмов контроля над вооружениями. Его снижают устойчивость взаимного сдерживания, способность России продолжать обычную войну, нежелание Европы вступать в прямое столкновение, заинтересованность Вашингтона в управляемом ответе и противодействие Китая разрушению ядерного табу. Оценка должна была бы заметно вырасти при сочетании нескольких тревожных сигналов: прямых потерь среди сил НАТО, угрозы ключевым элементам ядерного управления, разрыва кризисных каналов связи и публичного сужения пространства для отступления.

Поэтому наиболее точная формула осени 2026 года звучит так: ядерная война не стала вероятным сценарием, но перестала быть сценарием, который можно рационально исключить. Историческая опасность состоит не только в приближении к ядерному порогу, но и в постепенном изменении отношения к самому порогу. Каждая угроза, за которой не последовал удар, может укреплять уверенность в надежности сдерживания; каждый рискованный эпизод, завершившийся без катастрофы, — убеждать участников, что и следующий окажется управляемым. 

Однако отсутствие катастрофы в прошлом доказывает лишь то, что предыдущие кризисы удалось пережить, а не то, что система обладает неограниченным запасом прочности. Так возникает наиболее тревожный парадокс современного сдерживания: его прежние успехи способны стать психологическим источником будущего провала. Ядерная война может начаться не в момент, когда государства перестанут бояться ее последствий, а тогда, когда они слишком привыкнут считать, что умеют безнаказанно приближаться к ним. Главная задача политики — не просто сохранить возможность последнего рационального решения, но не допустить возникновения ситуации, в которой это решение придется принимать за считанные минуты.

Аркадий Недель, профессор кафедры философских наук МГЛУ.

#АркадийНедель

1 SIPRI, “Increasing focus on nuclear weapons amid heightened escalation risks—new SIPRI Yearbook out now,” 8 June 2026.
2 Bulletin of the Atomic Scientists, “2026 Doomsday Clock Statement: Nuclear Risk,” 27 January 2026.
3 Кремль, «Заседание дискуссионного клуба “Валдай”», 1 октября 2026; Интерфакс, 1 октября 2026.
4 “Russian nuclear roulette? Elites and public debates on nuclear weapons in Moscow after Ukraine,” Nonproliferation Review.
5 Seth Baum, “Ukraine and Nuclear War, 2026,” Global Catastrophic Risk Institute, 28 February 2026.
6 IMF, Russian Federation country data, 2026 projection.
7 Reuters, 21 September 2026, comments by Finance Minister Anton Siluanov on the 2026 budget deficit.
8 Council of the European Union, Ukraine Support Loan, 22 July 2026.
9 European Council Conclusions on Ukraine and European Defence and Security, 18 June 2026.
10 “War fatigue? The politicisation of the Ukraine war,” Journal of European Integration, 2026. 
11 Reuters, “NATO defence push already strains Europe’s budgets,” 6 July 2026.
12 UK Government, “UK support to Ukraine: factsheet,” 2026.
13 По оценке SIPRI, британский ядерный арсенал в 2026 году насчитывает около 225 боезарядов. В отличие от США и России, Великобритания располагает исключительно морским компонентом ядерных сил — баллистическими ракетами Trident II D5, размещенными на четырех атомных подводных лодках класса Vanguard. 
14 Reuters, “Finland’s Stubb tells German newspaper Russia unlikely to risk attack on NATO,” 29 August 2026.
15 European Parliamentary Research Service, “Nuclear deterrence in Europe and the French ‘forward deterrence’ initiative,” July 2026.
16 Rose Gottemoeller, “The Strange Defeat of Nuclear Deterrence and the Coming Crisis in Strategic Stability,” Stanford FSI, 12 June 2026.
17 The White House, statements on maximum pressure on Iran, 28 July 2026.
18 Pew Research Center, “Americans Broadly Disapprove of U.S. Military Action in Iran,” 25 March 2026.
19 NATO, “NATO’s support for Ukraine,” section on Russian nuclear rhetoric, accessed 2026.
20 Arms Control Association, “The U.S. War on Iran: New and Lingering Nuclear Risks,” 10 March 2026; IAEA Director General statements cited therein.
21 Vali Nasr interview, El País, 17 April 2026.
22 Ministry of Foreign Affairs of the PRC, Foreign Ministry Spokesperson Mao Ning’s Regular Press Conference, 25 February 2026.
23 Ministry of Foreign Affairs of the PRC, Working Paper on Elements for the Outcome Document of the Eleventh NPT Review Conference, 30 April 2026; Implementation of the NPT in the PRC, 23 April 2026.
24 Remarks by China’s Permanent Representative to the UN Ambassador Fu Cong at the UN Security Council Opening Briefing on the Iranian Nuclear Issue, 24 March 2026.
25 Statement by Amb. Shen Jian at Main Committee II of the Eleventh NPT Review Conference, 8 May 2026; Tong Zhao, “Untangling the Nuclear Knot,” Carnegie Endowment for International Peace, 23 September 2026.
26 Tong Zhao, “Untangling the Nuclear Knot: A Constructive Agenda for Managing China’s Nuclear Relations with the United States and Its Allies,” Carnegie Endowment for International Peace, September 23, 2026, Introduction, p. 1.
27 lko Kucheriv Democratic Initiatives Foundation, “The Nuclear Factor in the Russian-Ukrainian War (Expert Survey),” November 20, 2025.
© 2008 - 2026 Фонд «Центр политической конъюнктуры»
Сетевое издание «Актуальные комментарии». Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-58941 от 5 августа 2014 года, Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-82371 от 03 декабря 2021 года. Издается с сентября 2008 года. Информация об использовании материалов доступна в разделе "Об издании".