Статья
7 Марта 2016 14:32

Сталин - стиль

В одном из своих интервью Эрик Владимирович Булатов, вспоминая о своей учебе в МГАХИ им. В. И. Сурикова, рассказывал о разгоне преподавательского состава в конце сороковых годов. Тогда из института вынуждены были уйти Игорь Грабарь, Александр Осмеркин, Сергей Герасимов и ещё несколько сотрудников, обвиняемых в формализме и пропаганде западных веяний. 

Почти все они были людьми советской системе не чужими. Например, в 1943 году «Известия» публиковали благодарное письмо Сталина Грабарю, пожертвовавшему семьдесят тысяч рублей на армейские нужды, а Сергей Герасимов до 1946 года возглавлял Центральную студию документальных фильмов, чьё значение в период ВОВ нельзя недооценивать. 

Но Булатов пересказывает выступление Александра Герасимова (не путать с упомянутым выше однофамильцем), президента Академии художеств СССР с сорок седьмого года: «Я живу и доволен. У меня дача, машина. […] Вы говорите, что у художников чего-то нет. У художников все есть. Просто художников здесь раз, два и обчелся». Эта простая формулировка легко выводила гипотетических оппонентов Герасимова, вроде того же Осмеркина, из рядов профессионального сообщества, а его самого делала неуязвимым для их критики. Александр Михайлович Герасимов в первую очередь известен своими яркими пропагандистскими портретами лидеров государства: «И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов в Кремле» (или «Два вождя после дождя»), «Тегеранская конференция руководителей трёх великих держав» и т.д. Кстати, его работы можно сейчас увидеть на выставке, которая проходит в Историческом музее. Там рядом с портретами «вождя народов» висят и натюрморты автора – цветы в вазе. 

Герасимов был символом торжества того, что сейчас называют «сталинским стилем» - большого холичного явления, в котором сытая, утопающая в ярких цветах развитой экономики жизнь была неотделима от успехов политики. Такое положение дел позволяло прибегать к различным читерским трюкам, вроде того же герасимовского исключения из числа художников. 

Это очень привлекательная модель и с политической, и с эстетической точки зрения. Сталинский стиль искушает возможностью простых решений. Буквально, как когда ты включаешь «god mode» в игре и можешь делать, что угодно: хочешь – покоряешь весь мир танковыми клиньями, хочешь – устраиваешь модернизацию экономики. Твои возможности кажутся безграничными, решения – всегда верными, с плеч падает вес 1/8 части земной тверди, который вгонял в черную тоску десятки российских литераторов и художников. Разумеется, эта перспектива манит многих. Добавим к этому богатое административное и культурное наследие этого стиля, въевшееся в российское общество. Сталинские цитаты, прорывающиеся сквозь демократическую политическую культуру (время оставило только лучшие, самые остроумные из них), кулинарные книги, визуальные образы и т.д. – все это стиль пытается связать в единое целое и сопротивляется любой попытке своего препарирования. Вроде бы уже дважды в своей истории Россия определяла его как зло, а поди ж ты, на каждую сталинскую дату приходится очередная лютая дискуссия. Поэтому, возможно его стоит все-таки разбирать по частям. 

Российский политический класс, снова разбуженный датой смерти вождя, вяло переругивается на предмет того, что де если вы требуете покаяния за чистки тридцатых, то нужно и покаяться перед жертвами реформ девяностых годов. В этой дискуссии стилистическое единство «большого стиля» особенно заметно – процесс уничтожения своего народа кажется чем-то цельным, объединенным фигурой Сталина.

Роберт Аллен, пожалуй, самый профессиональный апологет сталинской модернизации СССР, выясняя причины отсутствия в нём демографического взрыва, указывал, что экономические потери от коллективизации были для страны куда более ощутимыми, чем от большого террора. Сам Аллен избегает этических оценок, но признает, что вызванное коллективизацией перемещение капитала из сельского хозяйства в промышленность стало для экономики страны скорее благом. Про жертв террора он умалчивает. Почему?

Потому, что «коллективизация» – это жесткая, бесчеловечная, но экономическая мера. Такая же, как и реформы девяностых годов прошлого века. И в том, и в другом случае речь шла о том, что ради будущего процветания государства необходимо принести в жертву благополучие большой части населения. Это довольно распространенная в модерне точка зрения, свойственная не только России. Реформаторов девяностых в этом смысле можно винить в том, что воспитанные в рамках советской модели они считали такие методы приемлемыми. Тут у «сталинистов» с «демократами» счет равный, один – один.

Но террор – это самостоятельное политическое явление. Его цель – сохранение власти путем уничтожения оппонентов и запугивания населения. Аллен приводит цифры, согласно которым число жертв террора составляет всего 13% от общего числа смертей в этот период. Незначительное число, чтобы повлиять на экономический рост или демографию, несравнимое с Мировыми войнами или экономическими реформами двадцатых и тридцатых годов. Но достаточное для сохранения политического порядка. Этот как раз один из «читов», которые дает единый «большой стиль», в его рамках политический метод легко подменяется экономическим и наоборот. 

Для мягкотелого либерала-постмодерниста любая смерть – это трагедия, независимо от того, продиктована она жаждой власти или экономической необходимостью. Но непонятно, почему такое разделение на политику-экономику не проводится людьми модернистского склада, теми же «сталинистами» и «демократами». 

Пока же война между ними идет с нулевой суммой. Интересно, сколько лет ещё должно пройти, прежде чем стороны сменят тактику противостояния?

Автор: Ветерков Вадим

____________

Читайте также:

  • вконтакте
  • facebook
  • твиттер

© 2008-2016 НО - Фонд «Центр политической конъюнктуры»
Сетевое издание «Актуальные комментарии». Свидетельство о регистрации средства массовой информации Эл № ФС77-58941 от 5 августа 2014 года. Издается с сентября 2008 года. Информация об использовании материалов доступна в разделе "Об издании".